Дмитрий Ольшанский Миф подчиняет себе историю.
Миф сочиняет свою историю - свободно переделывая прошлое и рассказывая ту сказку, которая нравится миллионам ушей.
За что любят Сталина?
Почему каждый год, в день рождения дяди Джо, мы снова видим, что его бюст у Кремля тонет в цветах, а какие-то люди, большинство из которых родились уже после Чейн-Стокса, все так же тянутся целовать его каменный нос?
Сталин - это миф о равенстве и справедливости.
Это миф о строгом, даже жестоком, но подлинно народном царе, который пошел войной на начальников - наказал их, начальников, пересажал, расстрелял за воровство и зазнайство, и только после него они пустились в пляс, отменили скромную, но зато всеобщую уравниловку и начали жировать.
Ну ничего, новый Сталин еще придет, он еще их, сволочей, по лагерям распихает.
Так говорит миф.
Говорит - и велит целовать каменный нос, чтобы вернулось равенство, а возмущенные нынешней несправедливостью люди охотно целуют.
Но что мы увидим, если попробуем забыть о логике мифа и заглянуть - ну буквально одним глазком, уж очень там страшно, - в саму сталинскую эпоху, в ее документы, в ее дневники и мемуары?
Мы увидим там невероятное - африканское или, быть может, индийское, - неравенство.
Мы увидим такую свирепую несправедливость, на фоне которой яхты и брюлики из двадцать первого века сами покажутся нам сладкой сказкой, волшебным сном о грядущем золотом веке.
Потому что когда у него есть яхта, а у тебя нету, у тебя только приватизированная квартира, дача с участком в шесть соток и курица в супе - это обидно, конечно, но такую обиду как-нибудь можно и пережить.
А когда у него есть должность, паек, бронь, паспорт, прописка в городе, а у тебя нету, и поэтому он будет жить, а ты умрешь, и ты умрешь буквально завтра - от голода или на передовой, - это совсем другая сказка, и до счастливого ее конца - привет Чейну-Стоксу, - многие так и не добрались.
Подлинная сталинская эпоха была заполнена лихорадочными, суетливыми, часто даже отчаянными поисками хоть какой-нибудь регулярной еды, не ведущей к гарантированной смерти работы, жилья, надежных документов, дающих право уехать в город, устроиться в эвакуации, питаться в отдельной столовой, получить комнату, выбить себе еще хоть чуть-чуть жизни по принципу: умри ты сегодня, а я завтра.
И каждое перемещение вверх в иерархии сталинского мира: из крестьян - в городские, из обычных рабочих - в забронированные, из служащих - в партработники, из простых зэков на общих работах - в придурки, из пехоты - ну хоть куда-нибудь, где не ходят в атаку, в штаб, в госпиталь после ранения, - любое такое перемещение по сложной лестнице вопиющего неравенства давало голодному, запуганному, отлично выдрессированному человеку шанс перейти в будущее, а не быть сваленным в качестве трупа в ближайшую канаву прямо сейчас.
А человек - вот капризная скотина - не хочет в канаву.
Человек хочет жить.
И если единственный способ выжить - это забрать у государства немного неравенства, стать хоть самым мелким начальником, хоть хлеборезом на зоне, - то, я вас уверяю, он заберет.
Нарежет хлеб так, чтобы сытым был он, зато вы - опоздавший занять эту должность, почему-то не принятый на нее, - упадете на пол и сдохнете.
Так жил сталинский мир.
Но миф об этом забыл.
Миф - вместо всего этого - рассказывает нам историю про одну огромную столовую, где хлеба было пусть мало, но зато всем поровну, и где если кто-то и умер, то только шпион какой-нибудь, вор, диверсант.
Но почему миф выбрал эту придуманную столовую, эту сладкую сказку?
Зачем ему - мифу - врать?
Дело в том, что неравенство и жестокость сталинской эпохи имели масштаб грандиозный, но и людей, которые пробивались сквозь это неравенство, выбивали себе документы, пайки, должности, право умереть завтра, а не сегодня, - было много.
Они и не умерли.
Они прожили долгую жизнь, сделали стремительную карьеру, стали из ничего - всем, ну или хотя бы чем-то.
Сталинская эпоха открыла огромные возможности для соревнования за место под солнцем, соревнования на беспощадных условиях (проиграл - падай в канаву), но те самые "сто тысяч вакансий", которые обещает любая революция, как раз те годы и дали, и дали в количестве намного большем, чем формально революционные 1917 или 1991 год.
Бесконечные толпы деревенских ребят - прошедших через гибель близких, через раскулачивание, войну, аресты и расстрелы - которые, совсем как мины, ложились вокруг них близко-близко, - и, главное, через ежедневный страх не выполнить приказ, оказаться героем доноса, попасть в плен, провалить план, - эти бесконечные толпы вчера еще неграмотных и нищих людей хотели жить, и они смогли выжить, и кем-то существенным в жизни стать.
Они - как теперь, в следующем веке, принято говорить, - поднялись на социальном лифте.
И миф - запомнил именно этот лифт, саму эту возможность продраться сквозь неравенство и жестокость, и получить документы, и стать хоть крохотным, но начальником.
Нарезать хлеб так, чтобы жить, - когда у других не получилось, и они умерли.
Но правда выжившего, правда успешного и состоявшегося в кошмарных условиях человека - она всегда не про то, что ему повезло, не про то, что у него была хорошая анкета, нужное происхождение, вовремя полученное ранение, место в городе, голосование за те резолюции, за которые надо голосовать, паек категории "выживет", допуск в столовую. Что кто-то протянул ему руку - и втащил его, вшивого и худого, в последний уходящий вагон.
Человек - вот самолюбивая скотина - об этом вспоминать почему-то не хочет.
И миф не хочет.
Миф хочет рассказать сказку о том, что выжившие и преуспевшие были не просто везучими, ловкими, сильными, хитрыми ребятами, состоявшимися в аду, - нет, в сказке должно быть сказано, что сама жизнь была строгая, но справедливая, и выжили лучшие, а вовсе не хитрые или везучие, и хлеба всем дали поровну, но кто-то работал, а уже потом ел, а кто-то хотел есть, но не работать, и только за это он был наказан и упал в канаву.
В последнем вагоне уехали честные, трудолюбивые, хорошие люди. Им было трудно, но они поймали протянутую руку и попали внутрь, а кто не попал - тот плохой, он предатель, зарвался, проворовался, и потому не попал.
Это равенство.
Это строгое, но справедливое время.
Это Сталин.
Целуй каменный нос.
Миф о Николае Втором, он же и ПростиНасГосударь, - это бесконечно более мирный и гуманный сюжет, нежели конкурирующая с ним страшная сказка про Справедливого Сталина; примерно так же и сам полковник Романов по сравнению с маршалом Джугашвили был милым, трогательным человеком, и даже просто - человеком, тогда как тот - не совсем.
И если миф о Справедливом Сталине - это история о жестоком, но героическом закрытом сообществе, о том, как в армии или тюрьме, вопреки крови и мозгам, текущим по стенам, выковываются "настоящие люди" и "великая страна", то миф о ПростиНасГосударе - это, конечно, вечный сюжет о поиске потерянного отца.
Россия, обвалившаяся в двадцатом веке в самую мучительную модернизацию, какую только можно представить в истории, - согласно этому мифу, потеряла добрых и любящих родителей.
Их убили злодеи, а русский народ, превратившийся в беспризорника, пошел скитаться по воспитательным колониям и детдомам (привет, "настоящие люди", с их "великой страной").
Но из детдома можно выйти по-разному.
Можно - грозно сплевывая и пожевывая папиросу, - стать патриотом своей родной воспитательной системы.
И на все вопросы - а что там с вами было? а вас не били? не издевались? - отвечать гордо и скупо:
- Так надо было.
- Время такое было.
- Зато мощный ремонт в детдоме сделали!
- Зато мы пацанам с того района как следует надавали!
- У нас была великая колония!
Словом, вытеснить травму - полным ее отрицанием.
А можно и наоборот.
Преодолевать эту травму, это мучительное взросление в советском двадцатом веке, - открыто и вслух.
И - отодвинуться, мысленно отделиться от побоев, изнасилований и пережитой необходимости драить пол зубной щеткой.
Сказать:
- Эта система мне не родная, она чужая.
- Я попал в руки к злодеям, а на самом деле у меня был свой дом, у меня были родители, и они меня любили.
- У меня был отец, его убили большевики, а мне пообещали конфету - и я за него не заступился.
- Прости меня, папа.
- Прости нас, Государь.
Мне тяжело критиковать этот миф.
И я ему - мифу этому - не судья.
Уже хотя бы потому, что если от советского сказочного мира воняет кровью и смертью, трупами, растворяемыми в кислоте, и полом, вымытым зубной щеткой, то поиск потерянного отца, поиск царя - это пронзительная история.
Это история про попытку раскаяться, измениться, вернуться, найти исчезнувший дом и поклониться тому, кто любил тебя, и кому ты был дорог и нужен как родной ребенок, а не как рабочая единица для перековки в трудовой колонии методом приложения башки об стену.
Проблема только в одном.
Этого любящего отца - не было.
А вместо него - был отказавшийся, не чета Павлу Первому и Николаю Первому, от своих символических детей гражданин Российской Республики Романов, который был убит не за отказ бросить Россию, а много после согласия это сделать, для прочности сделки, "на всякий случай".
Русский народ стал беспризорным и загремел в колонию не из-за того, что его родителей убили, а потому что они, родители, бросили своего ребенка.
И только потом уже - и во многом поэтому - ему, ребенку, пришлось мыть пол зубной щеткой, поднимать великую страну и делать мощный ремонт, убив миллион человек в качестве попутных расходов.
Хочется найти смысл в своих страданиях.
Хочется вернуть детство.
Вернуть отца.
Просить прощения у отца - за его смерть, за то, что все так мучительно страшно в следующие сто лет получилось.
И у меня не хватает сил, чтобы противоречить этой мечте, чтобы и дальше спорить с этим трагическим мифом.
Пусть будет так, как хотелось бы, чтоб оно было.
Был царь.
Был отец.
И счастливое русское детство - было.