Человек, которому хотелось- 6

Feb 01, 2012 23:53

Человек, которому хотелось, чтобы последний царь был умён, а Ленин умер от сифилиса-6. Религиозные и политические мнения Леонида Ильича Брежнева (продолжение. предыдущее см. http://wyradhe.livejournal.com/225129.html)

Брежнев, реформы, диссиденты.

Оговорим, что Брежнев - далеко не единственный пример, так сказать, атеиста во главе государственной Церкви. Бывают и более яркие случаи - такого рода, как если  человек идет в саму церковную иерархию, будучи атеистом, и дослуживается там  в итоге до высших степеней, атеистом оставаясь. С какого-то момента он может обнаруживать свои истинные мнения и даже открывать гонения на веру, к которой до того официально принадлежал - а может и не открывать, и даже всячески охранять эту веру (как ради собственного политического выживания, так и во имя общественной стабильности). Иешуа и Ония, сыновья иудейского первосвященника Шимона II  (первая половина II в. до н.э., пред-маккавейские и маккавейские времена) сделали карьеру в жреческом аппарате Иудейской теократии, в душе будучи полнейшими неверующими.  Никто, конечно, не ждал, что эти двое, когда сами последовательно доберутся до постов первосвященника, нарекутся греческими именами - соответственно, Ясоном и Менелаем - и первосвященник Ясон введет эллинские обычаи как якобы совместимые с иудаизмом, а первосвященник Менелай вообще запретит иудаизм, Тору и поклонение Яхве под страхом смертной казни, а в Иерусалимском храме Яхве начнет почитать старинного языческого Эля.

А.Н. Яковлев сделал карьеру именно в идеологическом аппарате КПСС, будучи в душе ярым антикоммунистом  и врагом советской религии аж с 1950-х гг. Он и виду такого не подавал, и еще при Горбачеве считался правоверным марксистом-ленинцем и как раз в этом качестве получил пост секретаря по идеологии. А в 1970-х его услали в Канаду за чрезмерно усердную борьбу с "русской партией", каковую борьбу он формально вел с таких уж правоверных марксистско-ленинских догматических позиций, что  дальше и ехать было некуда. Карьера его после 1991 года достаточно известна.

Некоторое количество римских Пап были по убеждениям  вообще неверующими/ язычниками/ нон-теистами/ не-теоцентристами (Иоанн XXIII,  отрицавший бессмертие души; Пий II; ненаверняка, но, похоже - Николай V, назначивший, кроме прочего, эпикурейца Лоренцо Валла апостолическим секретарем; Сикст IV; Александр, естественно, VI; Юлий II, Лев X - cписок неполный, какого-нибудь простого Бенедикта IX, верившего исключительно в собственную кулачную расправу, я уж и не поминаю. Люди они были в основном крайне малоприятные), а ведь они тоже делали карьеру в католической иерархии. Вот они на свою Церковь не посягали никоим образом, напротив.

А ведь с подобными карьерами в СССР можно было бы сопоставить только карьеру, сделанную именно в структурах, специализирующихся по идеологии. Брежнев же, возвышавшийся на сугубо хозяйственно-административной работе, а идеологию обзывавший "тряхомудией" - это аналогия даже и не всем вышеперечисленным деятелям, а наследственным правителям, возглавлявшим церковь или державу с государственной религией (но возвышавшимся не на службе собственно церковной). Тут у него братьев по ситуации еще больше. И все они не делали даже и тени попыток обратиться против той религии, от имени которой правили и к которой в душе относились  крайне отрицательно.

Халиф Валид II (743-744), возглавлявший исламскую умму, был безбожник (не в том смысле, что отрицал существование Аллаха, а в том, что над Ним смеялся и посылал Его, так сказать, к черту), издевался над Кораном, Аллахом и Мухаммедом (за что его и убили). Никаких трансформаций религиозной политики халифата вести не собирался, даже преследовал за некоторые ереси.

Халиф аль-Мамун (813-833) был в лучшем случае (лучшем - с точки зрения благочестия)  чем-то вроде арабского деиста  (если не агностика), не уважал Мухаммеда, не уважал Коран. Однако блюл по должности ислам, преследовал (умеренно) за ереси. В отличие от Валида, свое отношение к вере не демонстрировал явно, откуда и разница в карьерах - Валида за безбожие убили через год с небольшим правления, Мамун правил твердо все свои 20 лет.

Король Вильгельм II Добрый Сицилийский (12 век) был неверующим, как и император Фридрих II Гогенштауфен, сидевший в той е Сицилии (занятное было место при норманнах и Штауфенах). Фридрих и вовсе был эпикурейцем-язычником с приговорками про "Трех обманщиков" - Моисея, Иисуса и Мухаммеда. Оба они никак не посягали на положение христианской церкви как государственной.

Австрийский император Йозеф II (1765-1790) резко отрицательно относился к церковной доктрине и христианской концепции вообще. Он не верил в благость Господню и Спасение, был деистом-пессимистом-нетеоцентристом (сильнонапоминал Леонида Леонова по горечи отношения к не-благости Божества и Его малодружественности  к живому в сочетании с признанием Его бытиетворящих талантов). Как мы доподлинно знаем из письма Леопольдины Кауниц к Элеоноре Лихтенштейн, Йозеф "питал слабость к идеям Гольбаха и Гельвеция" - то есть уже прямых атеистов; с атеизмом их он как раз не согласился бы (он признавал существование Первопричины), но при этом их атеизм ему нравился (по примерно такой логике: "Хотел бы я, чтобы так оно все и было, как думают эти хорошие парни. Но, к сожалению, они неправы в своем мнении об устройстве мира - Творец с какими-то провиденциальными намерениями так-таки есть; они правы только в своей системе ценностей и отношении к религии, и я вполне сочувствую тем мотивам, по которым они предпочли атеизм. Вот только, увы, не могу я разделить такой радужный их взгляд на мир. Все намного хуже").  При этом он возглавлял католическую государственность Австрии, стоял на страже ее, не допускал печати антирелигиозных текстов (например, запрет на печатание в стране сочинений Вольтера Йозеф так и оставил в силе, хотя сам  был большим поклонником этих сочинений),  очень строго карал за кощунства - по соображениям дисциплинарного порядка (парня, который  учинил в церкви сексуальный харассмент против одной женщины посредством акта эксгибиционизма, Йозеф отдал в солдаты - то есть послал в армию на 25 лет! Сурово он наказал и одного весельчака, который глумления ради налил чернила в святую воду). Слава Богу, что Леонид Ильич не настолько уважал дисциплину, а также что в СССР, собственно, не было прямых законов против кощунств над советской госрелигией.

Фридрих II Прусский был упертым атеистом. Это не мешало ему возглавлять протестантскую церковь Пруссии, никаких попыток отделения ее от государства не делать и ничем ее не ослаблять - напротив.

Наконец, обер-прокурор Священного Синода при Екатерине Второй Чебышев был атеистом, публично заявлявшим, что Бога нет, а сама Екатерина была секулярная внецерковная адогматическая деистка с эпикуреистским уклоном. При этом они оба никак не пытались умалить роль Православия как государственной русской церкви.

Так что Леонид Ильич ничего особенно удивительного собой не являет. Разница иная: скрывать свои действительные воззрения ему было несравненно более необходимо, чем всем вышеперечисленным. Он (к сожалению) не был ни императором, ни халифом. Он был всего только принцепсом олигархии Политбюро и  зависел от этой олигархии куда больше, чем она от него.

Отношение его к возможности коренных реформ по части демократии, частной собственности, отказа от людоедской Священной истории советской госрелигии и самой этой госрелигии явствует не только из всей его деятельности, но и из прямых высказываний. Его племянница вспоминает:

"Дядя во время одного разговора сказал: «Да вы что, какие реформы! Я чихнуть даже боюсь громко. Не дай Бог камушек покатится, а за ним лавина.  Наши люди, - говорил он, - не знают ни что такое истинная свобода, ни что такое капиталистические отношения. Экономические свободы повлекут за собой хаос. Такое начнется... Перережут друг друга".

Последнюю мысль он высказывал  часто, и в  редакции "Дай нам свободу, мы друг друга перережем" она разошлась довольно широко. За ним её повторяли иногда даже его соратники; нечто такое заметил как-то Щелоков, а Косыгин (!) сказал одному собеседнику: "Вы что, с ума сошли? Если нашему народу дать демократию сразу, сейчас, то ведь перережут друг друга".

Касательно экономических свобод Брежнев как-то высказался еще конкретнее: "полезет цех" ("цехом" на жаргоне его времени называли мафиозно-теневую экономику в ведомствах и на местах), и ситуацией овладеют  мафиозные местные группы, сросшиеся с властью и преступностью. Легко заметить, что он совершенно точно предсказал реальный итог реформ в стиле "ленинский хозрасчет" / "горбачевская перестройка", а никакого другого стиля (вроде китайского)  никто и не предлагал. Я вспоминаю писания "апрелевских" и прочих корифеев пера времен перестройки, всех этих Черниченок и прочих гениев из экономических отделов совдепских газеток - они искренне считали "дядю Лёню" (как сам себя поименовал Брежнев в другом случае) дураком, а сами даже не представляли, что та угроза, о которой он говорил, вообще существует - а когда она реализовалась, запели, что первоначальное накопление так и должно проходить, и неча тут, а мафии-де искоренять мог только фашист Муссолини, и вопиять по поводу мафий некошерно. Но растленными дураками и в этой, и в прочих сферах явились как раз они, а не дядя Лёня.

Это не значит, вопреки распространенным иллюзиям, что Брежнев полагал, что можно вообще ничего не менять в экономике и ехать на имеющейся структуре десятилетия. В 60-х к косыгинской реформе он действительно относился отрицательно, полагая, что от расширения самостоятельности предприятий они только больше будут грести под себя и увиливать от реальной работы, и вместо такого расширения надо налегать на улучшение планирования и вертикального контроля и спроса. Короче, не надеяться на то, что сама жизнь хитроумным образом заставит предприятия трудиться качественнее и лучше, а честно работать при них палкой-погонялкой, доходящей  до истинного положения дел и не позволяющей втирать себе очки. Однако некоторое падение реального уровня жизни на исходе 70-х и постепенное разрастание тех самых мафиозных структур, полного торжества которых он боялся при введении экономических свобод, для Брежнева тайной не остались и показали ему, что какие-то перемены производить надо. Как с наличным аппаратом власти победить местные мафии и коррупцию без нового 1937 года, он не знал, 37-й и вообще кампании чисток повторять категорически не хотел по соображениям принципиальным, преследовать  мелких бакшишеприобретателей и несунов вообще считал при бедности страны недопустимым (*), и потому эту проблему радикально трогать не хотел вообще, ограничиваясь продолжением рутинных обычных мер - то есть медленным отступлением с боями.

(*) Бовин  как-то в беседе с Брежневым заговорил  о трудности для низкооплачиваемых граждан прожить на зарплату. Брежнев ответил: " Вы не знаете жизни. Никто не живет на зарплату. Помню, в молодости, в период учебы в техникуме, мы подрабатывали разгрузкой вагонов. И как делали? А три мешка или ящика туда - один себе. Так все живут в стране". Это никак не мешало ему ввести минимальную зарплату, существенно подняв ее,  независимо от Бовина, - и сказать в 1964/65 брату: "Не знаю, Яша, сколько проживу, думаю только о том, как можно больше сделать для народа. Страдалец он великий, потому заслуживает лучшей участи. Нищета наша страшная меня всегда убивала. Разве человек рождён для лишений? Разве русский народ хуже тех же чехов или немцев? Он тоже должен сытно есть, удобно спать, чтобы хорошо работать". Еще до того Яков Брежнев, когда брат его курировал космическую отрасль (сам Яков называл космическую программу Хрущева  "голоштанными попытками к прогрессу"), сказал по поводу успехов СССР в космосе брату: "- Леня, нельзя летать в космос с голой задницей. Нужно ее чем-то прикрыть, а то она слишком видна всему миру снизу". Леонид Илдьич ответил: "Яша, это политика.  Ты думаешь, мы не понимаем, что нам еще рано в космос? Людей толком не можем накормить!" Это, конечно, не помешало ему в декабре 1961 года превыспренне произносить с официальной трибуны:  «Кончается эра, когда человек был прикован к Земле».
Экономические же проблемы, вопиявшие к концу 70-х,  Брежнев хотел решать, во-первых, целевыми программами (то есть активным применением палки-погонялки и вложений на конкретных направлениях) - именно такой стала официально объявленная в мае 1982 Продовольственная программа, признававшая, кстати, официально недостатки в этой области, -  и какими-то крупными реформами в методе управления хозяйством. Какими - он, разумеется, не знал и на знание это не претендовал - он хотел, чтобы это дело обмозговал специально созданный для этого штаб. Летом того же 1982 он (что мало кому известно) хотел создать именно такой штаб при ЦК по вопросам реформирования экономики, однако эту идею тогда похоронили. (Тогда Горбачев и Андропов подали наверх записку, в которой предлагалось создать комиссию Политбюро по вопросам экономической политики. Записку притормозили Устинов и предсовмин: они усмотрели в ней - и справедливо - попробовать поставить под контроль отдельного органа правительство и ВПК.  Тогда Горбачев пошел - несомненно, после прощупывания ситуации у приближенных Брежнева - на сильный ход. Свою записку он  переделал  в «проект записки от имени Генерального секретаря» и в этом качестве представил ее самому Брежневу на суд. О дальнейшем Горбачев пишет: "Он [Брежнев] позвонил мне из Крыма:
     - Здесь вот записка твоя. Все правильно пишешь, но конец не тот - опять комиссия. Я их терпеть не могу, болтовня одна. Их уже черт знает сколько, и ты туда же. Так вот, у меня такое предложение: давай создавать в ЦК экономический отдел, и подумай, кого поставить. Надо, чтобы возглавлял толковый человек, который только этим бы и занимался.

- О большем результате своей инициативы я и не мечтал".

Совместно с Андроповым они надумали ставить завом этого отдела Николай Иваныча Рыжкова, но сделали все это - и отдел завели, и Рыжкова завом его поставили - уже после смерти Брежнева, на пленуме 22 ноября 1982 года. Какие мудрые мысли по части хозяйственных реформ произвели  ублюдочные прогрессивные силы в партии - весь этот сектор от Андропова и Горбачева до Рыжкова - известно всем нам по опыту. Я эту историю привел просто как пример того, что Брежнев отлично понимал, что дело уперлось, и что двигать его можно только при каких-то переменах - и даже предписал на исходе жизни создание главного штаба для разработки этих перемен).
К отсутствию свобод печати и публичного слова он относился как к неизбежному и наименьшему злу (примерно так же, как Йозеф II - к запрету антицерковных и антирелигиозных сочинений) по двум причинам. Во-первых, это было дело, искоренение которого от Брежнева не зависело; смягчать его он мог (и смягчал), а попытка его искоренить привела бы просто к тому, что его самого, Брежнева, немедленно выкинули бы соратники. Во-вторых, раз уж страна на беду "зацепилась" за идею коммунизма и нагородила по этому поводу все, что нагородила, то трогать теперь прямо эту религию нельзя - смута будет. Да что религию...  В 1967 был наложен запрет на публикацию военных дневников Симонова - мол, слишком горькие и мрачные эпизоды и мысли там появляются. Симонов обратился к Брежневу. Это было не первое его обращение: в 1966 он уже писал Брежневу с просьбой предотвратить реабилитацию Сталина и одобрительные оценки в его адрес (см. текст письма: http://kpss-ru.livejournal.com/61754.html ) . Брежнев, прочитав письмо, в тот же день говорил с Симоновым. Мы не знаем точно, что Брежнев сказал Симонову, но можно быть уверенным, что он высказал тогда согласие с основными подходами и оценками Симонова в адрес войны и Сталина и дал Симнову благоприятный ответ по его письму - иначе теперь Симонов не обратился бы к нему за заступничеством. Но теперь  Брежнев навстречу ему не пошел. Он прочел  дневники Симонова и накануне открытия мемориала на Мамаевом кургане встретился с ним (это была первая личная их встреча). Бовин эту встречу описывает так:

"Часа два говорили. - Ну, что там у тебя? - спрашивал Брежнев. Симонов читал какую-то неприемлемую для цензуры страничку из дневника. - Подумаешь! - восклицал Брежнев. - Я и не такое видел. И  начинал живописать это самое «не такое». В общем, каждый показывал друг другу изнанку войны. Наконец Симонов: - Это и есть правда, мы знаем ее, и мы обязаны рассказать о ней людям. Брежнев не соглашался: - Мало ли что мы видели, главная правда - мы победили. Все другие правды меркнут перед нею. О них тоже надо говорить. И мы уже (и вы - писатели, в первую очередь) наговорили много.Но, может быть, стоит пожалеть людей, победителей, их детей и внуков и не вываливать все сразу. Дойдет время и до твоих дневников. Скоро дойдет. .."

После этого по пути в Волгоград на открытие вучетичского мемориала Брежнев пригласил Симонова в свой вагон. По словам Симонова, они пили вдвоем всю ночь, вспоминая войну и то, что тогда называлось "окопной правдой". Симонов ждал, что Брежнев скажет ему что-то о дневника. Но - "- Но он мне ни слова не сказал ни про мои дневники, ни про мое письмо, - горько добавил Симонов. - Почему же вы не спросили? - удивился я. Симонов нахмурился, пожал плечами: - Я человек военной закваски… Если маршал сам не заговаривает с офицером о его письме, офицер не должен спрашивать".

Дневники Симонова  были опубликованы в «Дружбе народов» в 1974 - 1975, то есть при том же Брежневе. 7 лет, прошедшие с их памятного разговора - это и было то "скоро дойдет очередь", о котором Брежнев говорил Симонову в 1967.

Если так относился Брежнев к наисоветскейшим, наиправовернейшим военным дневникам Симонова, - и они-то ему казались стоящими на грани допустимого по степени, с которой они, так сказать, бередили раны людей - то  можно себе представить, что он думал - даже независимо от прагматической оглядки на заклятых товарищей по Политбюро - о возможности бередить раны еще намного более страшные (которые Брежнев как раз считал ранами, в отличие от вполне правоверного Симонова). Пусть опустится на них на десятилетия молчание и покой, потому что сказать о них правду без раскола, смуты и крушения государственного порядка на пагубу людям нельзя все равно.

- Почему я должна отстаивать свое право читать книги? - спросила Брежнева та же племянница. Речь шла о запрещенных антисоветских книгах, конкретно о Солженицыне.  Брежнев ответил: "- Потому что если каждый начнет делать, что ему вздумается, в стране не будет порядка". Об антиправительственно настроенной молодежи диссидентах в целом он как-то сказал той же племяннице: "Привыкли думать чужим умом, а чувствовать исключительно своими чувствами. Интересы свои ставите во главу угла, а чуть прищемили вас на общее благо - в диссиденты".

Начальная формула этой фразы ставит точки над i. "Думать чужим умом" - это верить в готовые и, спору нет, самые приятные прописи о том, что тут можно ввести демократию и свободу и сказать правду - и от этого будет хорошо. Думая своим умом и наблюдая реальную жизнь данного места и времени, такого не придумаешь - думая своим умом, дойдешь, согласно Брежневу, лишь до прямо противоположного вывода: "Нам дай свободу, мы друг друга  перережем". "Чувствовать исключительно своими чувствами" - это испытывать пусть даже и правомерные личные обиды и негодования против несвободы, не беря в голову того, а можно ли ее отменить и во что это станет людям. Несвобода эта есть бесспорное ущемление, и ущемление чувствительное - но уничтожить ее в принципе, как диссиденты бы хотели, невозможно без разгрома общего блага (надо сказать, что вот это экспертное мнение Брежнева представляется сильно преувеличенным и порожденным страхами, вызванными  смутой 1917 года и последующих лет, когда свободы сначала в стране, а потом в партии ни к чему, кроме как к страшным междоусобиям, окончившимся тиранией, не привели. На деле любая степень разрешенной сверху свободы печатного _слова_ не повела бы ни к какому умалению власти и смутам,  если бы власть пресекала бы _дело_ и не мирволила бы этим самым смутам и их зачинщикам так, как это делал - без всякой необходимости, из принципа и тщеславия - Горбачев. Правда,  Брежнев полагал, судя по всему, что страна загнала себя в  состояние, при котором такие сложные операции, как предоставление свободы слова при сохранении твердой власти в сфере дел, ей просто не могут удаться - "Я чихнуть даже боюсь громко. Не дай Бог камушек покатится, а за ним лавина". Если так, то он и в этой сфере совершенно точно предсказал степень неспособности и бездарности  "либерального" лагеря в партии и обществе).  Таким образом, устранить несвободу в принципе - нельзя; можно было бы говорить о мере, но с диссидентами ведь спор не о мере... Интеллигенция такими мелочами как то, во что то или иное Правильное Дело обойдется людям, не интересуется - так на то она интеллигенция, и отношение такое к ней  Брежнев выработал вполне сознательно.  По воспоминанию его племянницы, брат Брежнева Якова, до смешного повторяя за Леонидом Ильичом его мнения и слова, сказал ей именно в порядке такого повторения:  "Интеллигенция, мать моя, страшнее раскола!"

Как, в таком случае, он относился к самим диссидентам и к репрессиям в их адрес?

2 be cont.
Previous post Next post
Up