Окончание "Про Авена"

Jun 07, 2013 21:10

Лешеку Бальцеровичу войти в совет директоров ТНК-ВР. Большая компания, примерно двести тысяч долларов зарплата, четыре заседания в год. В совет входили Шредер, бывший генсек НАТО Робертсон и так далее. Я считал, что Бальцерович, безусловно, согласится. Он резко отказался и сказал: «Знаешь, я публичная фигура, у меня есть репутация, и я не могу позволить себе быть среди директоров нефтяной компании». Попробуйте услышать такое хотя бы от одного из наших либералов! Эта готовность к компромиссу решает все.
Соколова: Но, если вы это понимаете, зачем вы сами на компромиссы идете?

Авен: Я, конечно, тоже продукт этой системы, это так. Но я выбрал другой путь, я решил этим - политикой - просто не заниматься. Потому что, если уж этим заниматься, надо делать всерьез. И тогда уже быть готовым действительно ко всему.

Соколова: Стоять насмерть?

Авен: Да, так и стоять. Дело не во мне. К сожалению, те, кто у нас позиционировал себя как политиков, шли на компромиссы, на которые не надо было идти. В том числе и Егор, и Чубайс. Эти компромиссы, при Ельцине прежде всего, в девяностые годы, были абсолютно недопустимы. В них - корень того, что происходит сегодня. Сегодняшняя ситуация - это не результат либеральных реформ, а результат их отсутствия. Но репутация либералов подорвана, и это результат в том числе их компромиссного поведения.

Соколова: Вы так хорошо все понимаете про компромиссы. Давайте посмотрим на них еще вот с какой точки зрения. По-моему, компромисс - это самоограничение личности в ее стремлении к развитию. Бог дает человеку потенциал нравственного развития, а компромиссы наносят урон чувству собственного достоинства, без которого дальнейшее развитие невозможно. Очевидно, что у вас, например, большой потенциал. По-моему, вы сознательно занизили себе планку, поставили рамки, за которые боитесь выйти.

Авен: Я вам обозначил границы. Так, как понимал их в Советском Союзе и продолжаю понимать, - от тюрьмы до сотрудничества с правоохранительными органами.

Собчак: Но в этих границах вас могут подвигать.

Авен: Еще раз говорю вам, я трезво понимаю, в каких условиях готов жить, в каких не готов, что сделаю, что не сделаю. Я не верю в жизнь без компромиссов. Это касается и личной жизни, и общественной.

Фото: Арсений Несходимов

Фото: Арсений Несходимов

Соколова: В личной жизни компромиссный мужчина - это просто не очень сексуально.

Собчак: Да! Ни одна женщина не любит, когда ее мужчину прилюдно унижают, а он не может дать отпор.

Авен: Безусловно, но я все же считаю, что для мужчины главное в жизни - самореализация. И необходимая для нее свобода.

Соколова: Разве не достоинство?

Авен: Это ложная дилемма. Сохранение достоинства - необходимое граничное условие. Оно не может быть целью жизни. Если ваша цель - в чистом виде сохранение достоинства, лучше уехать жить в деревню или на Гоа.

Соколова: С вами спорит сама биология. Опущенного самца качественная самка не выберет. По-моему, потеря достоинства - это крах для мужчины.

Авен: Да я не спорю. Просто не считаю, что терял достоинство, отказываясь от политических жестов и заявлений. Например, я всегда знал, что никогда в жизни не подпишу коллективное письмо против конкретного человека. Никогда.

Собчак: А вас просили подписывать такие письма?

Авен: Меня не просили.

Соколова: А если попросят? А если на кону будет ваш банк?

Авен: На сегодня это очень гипотетическая ситуация.

Соколова: Скажите просто «да» или «нет».

Авен: Я, конечно, не подпишу.

Соколова: Спасибо.

Авен: Более того, я склонен думать, что хорошо понимаю своих партнеров, и, в принципе, в похожей ситуации мы поведем себя одинаково, именно поэтому мы и парт­неры. К счастью, меня миновала чаша делать подобные выборы.

Соколова: То есть вы просто от нее всячески увиливали? Что, впрочем, объяснимо.

Авен: Может, не увиливал, но точно не бежал вперед, комсомольским активистом не был. Я всегда искал баланс, в том числе между достоинством и самореализацией, - это постоянная мыслительная деятельность любого нормального мужчины. Тот же Буковский, возможно, для политической борьбы рожден, у него такие личностные качества.

Соколова: А у вас - другие.

Авен: Да. И я также думаю, что неверно всех людей мерить единым аршином, со всех требовать одинакового мужества, одинакового поведения. Как в литературоведении - каждого писателя судить по законам его жанра. И надо осторожнее судить.

Собчак: Вы по поводу «судить» читали письмо Пархоменко Чубайсу? Я даже хотела ответить.

Авен: Вот-вот. Я уже публично (в журнале «Русский пионер») защищал Коха от Пархоменко. Защищать от него еще и Чубайса не хочется. Сделаю только два замечания. Первое. Меня умиляет, насколько уверенно Пархоменко определяет, как надо жить, как поступать, что Чубайсу, что Коху. Поразительная (а по сути - достаточно хамская) уверенность в своем праве судить. Второе. Станислав Рассадин, которого трудно заподозрить в излишнем конформизме, как-то защищал Константина Симонова от наиболее рьяных критиков, обвинявших того (уже в восьмидесятые годы) в продажности, карьеризме и т. п. Рассадин спрашивал: «А вам предлагали такую цену? Официально стать первым поэтом эпохи, первым поэтом страны, в которой, как известно, «поэт… больше, чем поэт». Где первыми по­этами были Пушкин, Некрасов… а теперь вот может быть Симонов. Вы бы устояли?»

И ещё по поводу искушений. Представьте, что вам, дамы, предлагают на выбор: право публичных  высказываний или миллиард долларов. Не виртуальный миллиард, а вполне реальный, кэшем. Поговорив с вами, я уже понял, что вы бы, конечно, выбрали свободу своего слова. Видимо, большинство ваших благородных читателей - тоже.

Я же, увы, принадлежу к той узкой группе отщепенцев, которая выбирает миллиард. Тем более, что я и без миллиарда, как уже говорил, заниматься политикой не склонен. Это я к тому, что искушения Чубайса, увы, неведомы Пархоменко. Он не получал сравнимых предложений. И вот представьте, семидесятые годы, СССР. Есть нищий диссидент типа Буковского и преуспевающий и честный человек, член-корреспондент Академии наук. За кого вы замуж выйдете?

Соколова: За Буковского.

Авен: Почему?

Соколова: Потому что он мне нравится. Он крутой. А членкор - нет.

Собчак: В моей жизни подобная ситуация была. Так что говорю не понаслышке.

Соколова: Другое дело, что наш выбор - выбор «узкой референтной группы» свободных, обеспеченных, self made женщин. К услугам членкоров - миллионы инициативных юных леди со всей страны.

Фото: Арсений Несходимов

Фото: Арсений Несходимов

Авен: По-моему, вы себе придумали собственную шкалу достоинства.

Соколова: Это не мы. Это Господь Бог придумал. Унижением я считала бы, если бы мой мужчина вынужден был прогибаться, делать то, что он не хочет, говорить не то, что думает, ради, например, отжатия у конкурентов материальных благ. Я бы не смогла жить с таким мужчиной.

Авен: Точно? И почему?

Соколова: Потому что мне не хочется.

Собчак: В том-то и дело! Такого мужчину просто тупо не хочется. В плане физиологии в первую очередь. Потому что ты его видела в слабости перед другими альфа-­самцами, образно говоря.

Авен: А про мою надежность и чувство собственного достоинства лучше спросить жену - мы женаты уже тридцать лет.

Собчак: Понятно. Давайте поговорим о вашей семье. Почему все-таки ваши жена и дети живут в Лондоне?

Авен: Моя семья не живет в Лондоне. Мои дети учатся в Йельском университете в США - и сын, и дочь.

Собчак: А желания, чтобы Йель благодаря общим усилиям появился в нашей стране, такой амбиции у вас нет?

Авен: Я являюсь основным спонсором Российской экономической школы. Я очень хочу, чтобы в стране было фундаментальное образование, учитывая мой background, прежде всего экономическое.

Собчак: По-моему, это опять ремонт квартиры в засранном подъезде.

Авен: К сожалению, еще одна из причин, почему я не занимаюсь политикой, состоит в том, что, как мне кажется, в нашей стране фундаментальные демократические изменения наступят очень не скоро, может быть, через десятилетия. Россия действительно глубоко больная страна. После семидесяти лет коммунизма, после отъезда русской интеллигенции, после лагерей. Это долгая история. Те, кто занимается сейчас политикой, должны быть готовы к тому, что «светлое будущее» они не застанут, это будущее никогда не настанет, как говорил у Булгакова Понтий Пилат.

Собчак: То есть вы не занимаетесь политикой, так как не верите в результат?

Авен: Слушайте, у меня расстреляли обоих дедов, обе бабушки сидели по 58-й. При этом, только один дед  был связан с революцией, будучи красным латышским стрелком. Остальные - обычные советские врачи и инженеры. Я у трёх из четырёх своих предков единственный внук. Наша семья заплатила свою цену. Освободите меня от обязанности служить общественному благу. Особенно на баррикадах.

Кстати, двадцать лет назад я был значительно более склонен к беззаветному служению обществу. Ещё когда шёл работать в правительство. Я всё-таки вырос на книгах Натана Яковлевича Эйдельмана. Однако за прошедшие годы пыл мой сильно поугас. Что, впрочем, естественно. И разочарования, и возраст… Ничего необычного.

Соколова: Это еще один ключевой момент. У многих из нас со своей страной очень непростые счеты. И энтузиазма работа на ее благо часто не вызывает именно по личным причинам.

Авен: Я люблю свою страну. Но считаю, что принести ей пользу можно отнюдь не только занимаясь политикой. Миссия промышленников и банкиров, мне кажется, не менее важная, чем миссия политиков, хотя сами бизнесмены зачастую в это не верят. Вот сейчас, например, идет большой спор о коллекциях Щукина и Морозова. Я по просьбе Лени Парфенова делал оценку коллекций Щукина и Морозова для фильма, который он снимал о Музее им. Пушкина. По оценкам Sotheby’s, коллекция Щукина стоит восемь с половиной миллиардов долларов, а коллекция Морозова - пять. Коллекция Щукина - одна из двух-трех самых дорогих коллекций, собранных в XX веке. Щукин был великим человеком и коллекционером, при этом его коллекция еще в 1907 году была завещана Москве. Щукин написал в завещании, что хотел бы оставить коллекцию городу на тех же условиях, что и Павел Третьяков. Он думал о Галерее Щукина. После революции коллекции Щукина и Морозова составили основу Гос­музея нового западного искусства, а после его ликвидации в 1948 году были разбиты, сегодня часть их в Эрмитаже, часть в Москве. То, что коллекции Щукина и Морозова разрознены, - свидетельство глубокого неуважения к памяти коллекционеров. И Ирина Александровна Антонова молодец, что борется за их воссоединение. Вообще богатые, как бы к ним лично ни относиться, ­нужны обществу. Богатство создает музеи, больницы (вспомните: Морозовская, Боткинская), университеты. У людей разные миссии. И не надо требовать, чтобы наши бизнесмены занялись политикой. Пусть своим делом занимаются - поток благотворительности будет расти и расти.

Фото: Арсений Несходимов

Фото: Арсений Несходимов

Соколова: Хорошо, давайте поговорим о более приятных вещах, чем политика и Буковский. Я знаю, что у вас одна из самых замечательных коллекций русской живописи и советского фарфора…

Авен: Да, у меня нет самолетов и яхт. А коллекции есть - и русской живописи, и советского фарфора, и майолики Врубеля, и агитлака Палеха. Я всегда мечтал рано или поздно сделать частный музей. Но если коллекции Щукина и Морозова разбивают на куски и при этом объясняют, что это навсегда, желание делать музей пропадает. Если все же прогрессивная общественность победит и мы увидим в Москве Галерею Щукина, то, может, появится и коллекция Авена. До последнего времени почти все, что я покупал за границей, мы привозили в Москву.

Собчак: Вы хотите завещать ваши коллекции России?

Авен: Это будет зависеть от ситуации в стране. Опять же, если мою коллекцию завтра разорвут на три или пять частей, объявят антинародным или дегенеративным искусством, если будут высокие шансы такого развития, то, наверное, я ее России не оставлю. Но если я пойму, что в Москве можно сделать частный музей, защищенный от посягательств государства, почему бы и нет? Для меня всегда примером был музей Фрика в Нью-Йорке или «Новая галерея» Лаудера. Они не очень большие, но очень качественные. Я вообще детям много оставлять не собираюсь. Основная идея - сделать музей.

Собчак: Aven’s Collection?

Авен: А чем не цель?

Россия

Previous post Next post
Up