Анджей Валицкий "В кругу консервативной утопии. Структура и метаморфозы русского славянофильства"

Aug 01, 2019 21:26

Читать эту книгу легко и приятно - она увлекательно сделана.

Устроена подобно циклу лекций на каком-нибудь «Арзамасе», но воспринимается как «роман идей», интеллектуальное повествование, не лишённое художественности, в котором одно вытекает из другого, логически и закономерно, так что развитие и мутация, а также умирание идей оказывается вполне сюжетным.

Читая Валицкого, таким образом, совмещаешь приятное с полезным - просвещаешься и вспоминаешь, что тебе говорили в университете (но с весьма углублённым погружением в материал, какого ни один, доступный нам, устный преподаватель достичь не может), с другой стороны, получаешь вполне явное удовольствие от текста, в котором много этажей и слоёв.

Из-за чего, кстати, написать отклик на «В кругу консервативной утопии» достаточно сложно.

Всё не отразишь, на всё не откликнешься, приходится рыть внутри собственные «кротовьи норы».

Это, кстати, помогает эту книгу не только освоить в нужном для себя направлении, взяв от неё именно то, что в данный момент нужно, но и «присвоить», сроднившись с славянофилами Валицкого как с родными.

Дело в том, что идеи и идеологические конструкции, которые они изобретали и которыми пользовались намертво впечатались в матрицу русского сознания - в том числе и противоположно направленного, но так, видимо, устроены «пути культуры», что мы не задумываясь, пользуется чужими клише, не особенно отдавая себе отчёт в том, что они на самом деле значат.

А Валицкий, помимо прочего, показывает, что когда славянофилы спорят с западниками на самые, казалось бы, отвлечённые темы, «о личности» или об историософии, то имеют ввиду весьма конкретные материи.

Потому что всё здесь увязано в тугой узел и от решения любой, даже самой проходной мелочи, зависит архитектура здания в целом.

Постоянно спотыкаешься о то, что, вроде бы, знаешь или знал.

О то, что живёт внутри, в полупереваренном виде и никогда не выходит наружу в область осознанного.






Почему индивидуализм это плохо?

Потому что «божьи дары» способны воспринимать только некритически настроенные к ним массы.

Рационализм, пришедший в Россию с Запада, отделяет человека от народа и делает его сознание раздвоенным и неполноценным.

Рационализм - порождение и итог Древнего Рима, который «создавали юристы» и который мутировал теперь в схоластический католицизм.

«Древние римляне, по мнению Киреевского, превратили логику, абстрактный разум индивида в единственную меру вещей. Рационализм не способен проникнуть во внутреннюю сущность вещей, при помощи разума можно понять лишь внешние формы - потому-то римляне прославились главным образом в области права, то есть в области пагубной рационализации и формализации живых общественных связей… При таком положении дел единственным регулятором межчеловеческих отношений была правовая условность, а единственным гарантом её соблюдения - внешняя сила в виде государственного аппарата…» (174)

«Католицизм есть слепое подчинение личности внешнему авторитету папы и клира, замена любви утилитаризмом, братства - подданством, свободных внутренних связей - чисто внешним, «государственным», институциональным единством. Даже литургия стала чем-то внешним и чужим по отношению к верующим; люди, морящиеся в католической церкви, одиноки и чужды друг другу, не участвуют в богослужении, не понимают его языка, а только выполняют повинность, от которой зависит их индивидуальное спасение…» (233 - 234)

На Руси античности не было, поэтому здесь и смогли образоваться и сохранить своё сознание целым и невредимым истинно верующие люди, таким парадоксальным образом, опережающие в своей невинности Запад, после Гегеля и его абстракций, стремящийся к новой простоте.

«Рефлексия - то самое всеобщее «раздвоение духа, раздвоение мысли», в котором славянофилы видели конечный результат западного рационализма и индивидуализма. Раздвоенной, преследуемой сомнениями личности «лишних людей» славянофилы противопоставляли идеал личности, сохранявшей свою целостность, благодаря вере, внутреннему сосредоточению души, «глубокой тишине и покою внутреннего самосознания». В индивидуальности и в автономии они усматривали не необходимое условие развития личности, но причину распада её целостности; силу личности они мерили уровнем её целостности, гармонии, внутренней уверенности и покоя, вытекающих из непоколебимой веры. Это была последовательная защита доиндивидуального идеала человека…» (411)

Валицкий показывает и легко доказывает, что славянофильство было одним из проявлений немецкого «консервативного романтизма», много чем обязанного Гегелю, важнейшим звеном «в диалектике русского «европеизма», поскольку мыслители, которых он так подробно описывает, это - глубоко образованные, думающие, постоянно путешествующие интеллектуалы.
Между прочим, самый последовательный из них, Хомяков так и вовсе был англофилом.

Тут автор цитирует Флоровского: «Славянофильство есть акт рефлексии, а не обнажение примитива» (414).

Кстати, для того, чтобы поместить читателя в суть идеологических споров «людей сороковых годов», Валицкий подымает целые параллельные пласты, вроде философии Гегеля или же корпуса критических текстов Белинского - никакие побочные ответвления не остаются не прояснёнными, идёт ли речь о Русско-турецкой войне, журналах братьев Достоевских или же о первых русских социалистах.

Оригинал этой книги, вышедшей по-польски в 1964 года нисколько не устарел - подобных «итоговых» исследований, показывающих общую историю славянофильства в контексте истории русской мысли XIX века во всех её внутренних и внешних (в том числе и полемических - с западниками или же, наоборот, радикально консервативными любомудрами) полемиками, по-русски ещё не было.

Для этого Валицкий первую половину тома отдаёт отдельным главам-очеркам важнейших представителей славянофильства, составляя что-то вроде антологии консервативно-утопической мысли.

«Хомяков - создатель славянофильской экклесиологии и теории «соборности» - изменил антикапиталистической, консервативной утопии в пользу «практической» политики, в конечном счёте, сводящейся к помещичьему пути капиталистического развития; Киреевский умер на пороге новой эпохи, будучи убеждён в преждевременности начинающихся реформ и сохранив верность славянофильской утопии в её консервативно-романтической, «стародворянской» форме; Аксаков - утопист наиболее бескомпромиссный - пытался очистить славянофильскую утопию от дворянских элементов, превращая её в своего рода христианский популизм, созвучный с архаически-патриархальным мировоззрением крестьянских масс…» (335)

Для нас все течения и десятилетия интеллектуальной истории сплелись в клубок разрозненных явлений, тогда как Валицкий выстраивает книгу именно по пути причинно-следственных отношений, раскрывает попутные контексты, из-за чего в голове у меня возникает понимание разницы между «лишними людьми» сороковых годов [«...эпохи наружного рабства и внутреннего освобождения...», если по Герцену] и, например, почвенниками (незаконнорожденными отпрысками славянофилов) шестидесятых и народовольцами семидесятых.

«Проблематика «лишних людей» есть не что иное, как проблематика индивидуализации, а в плане исторической социологии - проблематика становления русской интеллигенции, болезненного разрезания пуповины, соединяющей её со старым миром…» (405)

Хотя начинается книга Валицкого портретами прото-славянофилов - с очерка взглядов князя Щербатова, Карамзина, Уварова, Погодина, самым первым высказавшего «в русской историографии тезис о принципиальном отличии России и Западной Европы, о противоположности представляемых ими «начал»…» (84)

Но особенно подробно Валицкий разбирает «Русские ночи» Одоевского и «»Философические письма» Чаадаева, повлиявшие на возникновение и развитие не только славянофилов, но и западников.

«Настоящий прогресс предполагает движение к истине, а не просто движение вперёд, безразличное к направлению пути; исторический путь может быть ложным, поэтому не путь должен определять идеал, но идеал - путь...» (320)

Главными оппонентами славянофилов были, разумеется, западники (Валицкий и здесь набрасывает галерею идейных портретов самых важных из них, уделяя особое внимание Белинскому) и философия Гегеля, через увлечение которой прошли все яркие «люди сороковых годов», так как поветрие это было всеобщим.

Для того, чтобы объяснить что «брали» или критиковали у Гегеля славянофилы, а что западники, Валицкий обобщает и самые важные моменты гегелевской историософии. Например, понимание свободы.

«Для Гегеля свободой была свобода разума, освобождение от всякой иррациональной «непосредственности»; славянофилы же понимали свободу как иррациональную спонтанность, как свободу от разума. У Гегеля воля - всегда сознательная воля, направленная на определённые цели, в противном случае это инстинкт; у славянофилов воля предшествует познанию, а, значит, не может быть сознательной. Согласно автору «Феноменологии духа», человек только в мышлении чувствует, что он «у себя»; согласно славянофилам, рациональное мышление отчуждает человека, убивает спонтанность, приводит к болезненному раздвоению личности. Тот, кто хочет избежать этого раздвоения, должен руководствоваться традицией…» (374)

Штука в том, что славянофилы сороковых превратились в панславистов в шестидесятые, а там уже и до великодержавного национализма недалеко.

После глав о «великих спорах» с западниками, Валицкий переходит в подробному и последовательному описанию мутаций, в которых участвовали последыши славянофилов - от братьев Достоевских до Владимира Соловьева и Константина Леонтьева.

Хотя последняя глава книги раскладывает поздние взгляды Герцена, который начал, под впечатлениями своей западной, буржуазной жизни, уходить от «русского социализма», оценив недораскрывшийся потенциал крестьянской общины и начав отзываться об отцах-основателях славянофильской идеологии с демонстративным респектом.

«Ирония истории заключалась в том, что создатель утопии «русского социализма» начал идеализировать славянофильскую утопию как раз тогда, когда сами славянофилы изменили ей в пользу вполне реальных, эгоистических интересов своего класса…» (667)

«По иронии судьбы фактический разрыв Герцена с теорией «русского социализма» совпал с началом её доминирования в русском революционном движении…» (670)

Фразеология славянофилов (как и западников, впрочем) была воспринята сначала почвенниками, затем демократами, после - большевиками и советскими идеологами, надёргавшими цитаты для своего канона почти отовсюду.

Валицкий ссылается не только на Бердяева, но и на Ленина с Марксом - влиятельных умников своих времён, сданных ныне в архив, и это, с одной стороны, как бы уравновешивает Плеханова с братьями Киреевскими, а, с другой, показывает интеллектуальные эпохи в виде, максимально очищенном от позднейших наслоений.

То есть, от того компота, в котором обитают уже нынешние читатели книги Валицкого, одновременно выкликающей реалии из самых разных пластов нашего культурного самосознания - отсылки не только к первоисточникам, вроде Пушкина или Карамзина, но и к скуке советской высшей школы, в которой, помню как сейчас, меня заставляли конспектировать десятки (!) статей Белинского.



нонфикшн, дневник читателя, монографии

Previous post Next post
Up