(no subject)

Jun 23, 2018 14:01

С Наумом Моисеевичем я была знакома в Бостоне - пару жизней назад, в начале восьмидлесятых.

Тогда казалось, что он жил за границей очень уже давно - впрочем, про любого человека, прожившего вне России хоть на каплю дольше нас, казалось, что он - заморский старожил.

Поверить, что когда-нибудь мой дом будет не в Ленинграде, тогда всяко было невозможно, и жизнь за границей, хоть мы и знали, что уехали навсегда, воспринималась постоянным временным пристанищем, и долго там живущие - проводниками по царству теней.

У Коржавина уже было к тому времени американское гражданство - и он с восторгом рассказывал нам, как хорошо пересекать европейские границы с синей американской паспортиной без виз, - а не с нашими refugee travel documents - в которые в дошенгенские времена надо было каждое путешественное лето получать множество платных штампиков.

Потом, впервые полетев в Европу с американским паспортом, я, конечно, вспомнила Коржавина - идёшь, помахивая паспортом, - и пограничник тебя не ищет в огромной конторской книге, где то ли все счастливые обладатели виз, то ли наоборот нежелательные элементы.

Наум Мойсеич - господи, ему ж и шестидесяти не было тогда, - а был почтенным - не Мафусаил, конечно, но ни капли не молодой, - недаром на конференции «Литература в изгнании» мальчишка Аксёнов подскочил к сцене, чтоб помочь на неё взобраться спотыкавшемуся старику Коржавину в сильнейших очках.

У Коржавина было удивительно симпатичное лицо - очень пластичное, - похож он был на таллинскую игрушку - привозили в Ленинград из Таллина сделанные из мягкой резины головы морячков в фуражках, сзади углубления, и вставив в них пальцы, можно было заставить моряцкие морды по-всякому кривляться, носами шевелить. Вот такое было у Коржавина лицо - с большим смешным носом, и глаза за выпуклыми линзами.

Он не то чтоб тосковал по Москве - он просто был москвич, - но так получилось - живущий в Америке. С плохим английским, с отсутствием особого интереса к местной жизни.

Как-то раз он сказал, что если будет война у России с Китаем, он пойдёт воевать. И что в Америке он может жить потому, что Америка, на самом деле, России не враг, враг только советской власти.

Наум Мойсеич очень часто говорил совершенно дикие вещи, особенно о литературе - но слушать его всегда было интересно - и в этих диких взглядах его была определённая логика - стоило её понять, как система его высказываний оказывалась вполне стройной. Во главе угла у Коржавина всегда была мораль - то есть, о литературе, о кино, о жизни он судил прежде всего в координатах «хорошо-плохо».

Поэтому терпеть не мог Набокова - как мог герой оставить Машеньку без помощи. Терпеть не мог Тарковского - за «Иваново детство» - разве можно войну показывать так красиво...

А ещё не терпел, когда дурно говорили о друзьях. Солоухин в начале восьмидесятых где-то чего-то сказал, что было интеллигенцией воспринято, как недопустимое, - то ли слегка антисемитское, то ли ещё что - не помню, да и неважно это - Коржавин защищал Солоухина, как лев, - Солоухин - друг - а о друзьях ни слова дурного! Кстати, Солоухин был выездной - и с Коржавиным он за границей, презирая советский надзор, всегда встречался.

...

Я люблю у Коржавина одно стихотворение...

***
Не назад же!
- Пусть тут глупость непреклонна,
Пусть как рвотное
мне полые слова,
Трюм планеты,
зло открывший все кингстоны,-
Вот какой мне нынче
видится Москва.

Там вода уже -
над всем, что было высью,
Там судьба уже -
ревёт, борта сверля...
...Что же злюсь я
на игрушечные мысли
Здесь -
на палубе того же корабля?

И ещё одно помню с детства из «Тарусских страниц»

***
Мне без тебя так трудно жить,
А ты - ты дразнишь и тревожишь.
Ты мне не можешь заменить
Весь мир...
А кажется, что можешь.
Есть в мире у меня свое:
Дела, успехи и напасти.
Мне лишь тебя недостает
Для полного людского счастья.
Мне без тебя так трудно жить:
Все - неуютно, все - тревожит...
Ты мир не можешь заменить.
Но ведь и он тебя - не может.

И когда-то у папы в перепечатках на машинке почти слепой экземпляр - «Танька, Танечка, Таня, Татьяна, Татьяна Петровна...»

Ну что - родительское поколение почти ушло, и мы теперь - старые хрычи и старые хрычёвки...

Коржавин, люди, литературное, истории, пятна памяти

Previous post Next post
Up