Зиберова Анна Кузьминична. Из записок сотрудницы Смерша 2

Apr 05, 2021 00:21

Как-то я получила задание на студента, проживающего на одной из дач в Покровском-Стрешневе. Он жил с родителями, дача была частная, домовая книга у хозяина. Дня два ходила вокруг и около дачи, но объект и его родители были очень замкнуты, ни с кем не общались, никто из окружающих их не знал. Попыталась пройти на дачу, но, когда вошла в калитку, ко мне бросился большой пес, пришлось вернуться, ведь я до сих пор боюсь собак. Только узнала, что у них на даче со стороны лесопарка проживает одинокий мужчина, тихий, спокойный, уже немолодой. Он убирает территорию дачи, иногда ходит за картошкой в магазин. Однажды подкараулила его и разговорилась как сотрудник уголовного розыска.

Он немного знал соседей, но больше всего рассказал о своих хозяевах. Когда я сказала, что они меня не интересуют, он ответил: «Это ясно, но у них такая захватывающая жизнь, что читаешь биографию моего хозяина, как детектив». Я поинтересовалась, где он читал эту биографию, и он рассказал, что, убирая дачу, увидел в корзинке порванные листы, собрал их, отутюжил и прочитал. Он отдал их мне, сказав, чтобы я потом их уничтожила. Я прочитала все это с большим интересом. Узнала, что хозяин (фамилию его не помню) почти всю жизнь находился на нелегальной работе за рубежом, побывал во многих странах, последние годы жил в Лондоне, где у него была книжная лавка. Женился на англичанке, родился сын, но семья не знала и не догадывалась, кто он. Когда почувствовал, что за ним следят, смог вернуться в Москву. Через некоторое время из Лондона вывезли и его семью, они получили в подарок ту дачу, в которой и проживали. Сын уже вырос, и наши органы стали готовить его на нелегальную работу.

Я написала все, что смогла узнать, и приложила эти листочки биографии. Как мне было жаль этого мальчика, который, возможно, повторит жизнь своего отца! Больше по тому адресу я не появлялась. В том же поселке жила наша фотограф Аня Савельева, но она никого из этой семьи не знала и сказала, что она и ее мама никогда не видели, чтобы кто-то к ним заходил.

..После гибели Анатолия и моей болезни полковник Збраилов предлагал мне перейти в отделение наружной разведки, объясняя это тем, что я всегда буду не одна, а с напарником, и мне будет веселее. Я согласилась, решила посмотреть, что у меня получится. Первым объектом стал начальник гостиницы ЦДКА. Нам передали его под наблюдение, когда он вышел из гостиницы и направился к остановке трамвая. Мы с напарником за ним. Подошел трамвай, все бросились ломиться в его двери, распихивая друг друга. Напарник вошел, а я не смогла. И вдруг чувствую, что меня кто-то приподнял и внес в вагон. Обернулась, а это наш объект. И говорит мне: «Девушка, нельзя стоять и ждать, когда очередь рассосется. Так вы никогда не уедете». Он стал назначать мне свидание, а я вижу, как напарник показывает, чтобы я выходила из трамвая. Я быстро вышла, позвонила с телефона-автомата, чтобы выслали в помощь другого человека, а сама - в отдел, рассказала Леониду Максимовичу, что случилось, он посмеялся: «Первый блин комом. Пойдете во вторую смену».

Во вторую смену я пошла с красивым, высоким парнем. Идем, разговариваем, и вдруг он говорит: «Аня, если на тебя набросится женщина, то ты ее не бойся и не кричи. Это моя жена». Оказывается, он только женился, и жена очень ревновала его, так как частенько встречала его во многих местах Москвы с разными девушками, нашими сотрудницами, и однажды довела его чуть ли не до нашей конспиративной квартиры. Руководство отдела беседовало с ней, но ничего не помогло, пришлось впоследствии его уволить, хотя работник был отличный. После этого при подборе в «наружку» отбирали внешне незаметных ребят.

Работая в «установке», я каждый день встречала наших из «наружки» в трамваях, автобусах и троллейбусах. Они распихивали народ локтями, их толкали, ругались, но они молча проталкивались вперед, чтобы вести объект, так как за потерю или за расшифровку получали взыскания или замечания.

Я все взвесила и отказалась от перехода в отделение наружной разведки: чувствовала, что по своему характеру и поведению не смогу здесь работать, хотя служба там шла год за два. Да и Збраилов сказал, что не хотел бы терять такого прекрасного «установщика».

..Днем на «конспиративке» была только Женя Петрова, иногда заходил начальник отделения подполковник Соколов. Вдруг через несколько дней один сотрудник говорит, что у него пропали детские галоши, которые он купил по ордеру для сына. Тут уже поднялся шум. Стали открывать все шкафчики, ящики в комнатах - ничего нет. Кто-то решил посмотреть в прихожей, где не было электричества. Пошли с ручным фонариком и нашли не только галошки, но и другие вещи, которых еще не хватились. Через некоторое время у кого-то пропала большая сумма денег. Мы вспугнули вора, и он притих. Постепенно мы успокоились. Но вскоре нашего сотрудника Владимира Колузанова вызвали в отделение милиции: была арестована группа молодых ребят, которые продавали антикварные книги. Они указали, что покупали их у Колузанова. Выяснилось также, что он украл красивую китайскую шаль и много патефонных пластинок с песнями Петра Лещенко у хозяйки явочной квартиры.

Збраилов вызвал сотрудника и сказал, что уволит его, если не вернут украденное. Вскоре кто-то из знакомых Владимира позвонил в ту квартиру и, когда хозяйка открыла дверь, сунул ей в руки узел с шалью и пластинками и стремглав бросился вниз по лестнице. Все же Збраилов предупредил Колузанова, что пишет рапорт на его увольнение. А у того только что родилась дочь от второй жены, он платил алименты на дочь от первого брака, поэтому его пожалели. К тому же к Леониду Максимовичу пришел отец Володи, почетный чекист, умолял не позорить его, а откомандировать сына в любой город Советского Союза. Его отправили в Ростов-на-Дону, но он и там занялся перепродажей антикварных книг. И так случилось, что кто-то из таких торговцев его убил. Других, кто бы занимался воровством и торговлей, у нас в отделе не было.

Однажды нам показали фильм, вернее оперативную съемку. Парень и девушка из «наружки» 2-го Главного управления следили за сотрудником дипкорпуса. В районе Белорусского вокзала парень немного отстал, и ему показалось, что девушка передала объекту записку. Придя в отдел, он написал об этом рапорт руководству. Тогда за его напарницей стали наблюдать, все сняли на пленку. Оказалось, что она действительно обменивалась с объектом записками, и этот иностранец знал, что за ним идет слежка, а потому водил «наружку» по фальшивым адресам. Девушку арестовали, а иностранца выпроводили из СССР. Что было дальше - не знаю. Нам сказали, что любой факт надо докладывать. Эта оперативная съемка показала, что наблюдение может происходить за любым из нас.

Вспоминается такой эпизод: нам поступило анонимное письмо, что в один из военных домов в Подмосковье приехал из Германии полковник, служивший в ХОЗУ Генштаба. Якобы он привез много первоклассной кожи, из которой шили пальто. Когда я опрашивала жителей дома, то почти все говорили, что каждую ночь подходят машины с кожей, кто-то привозит, кто-то куда-то увозит. После доклада Збраилову мы поехали с ним и группой сотрудников к этому полковнику. Он все отрицал, обыск в квартире и гараже ничего не дал: анонимное письмо поступило в отдел очень поздно, за это время полковник мог все распродать. Все материалы мы направили в Генштаб, и полковника лишили погон и демобилизовали. Говорили, что об этом письме знал Сталин и это его приказ.

В 1945 году на «конспиративку» привезли для нас подарки из Германии: искусственный шелк на блузки и перламутровые пуговицы. Выбрали комиссию, которая все это распределила, а мы расписались за получение. Вышло всем по блузке, а пуговиц было много. На конспиративной квартире появились красивые напольные часы, тоже из Германии. Других же трофеев мы не видели.

Папа до своей смерти так и не узнал, где же я работала. Однажды в 1944 году мы пошли с ним на Абельмановскую заставу В Москву эвакуированные стали возвращаться с 1943 года, народу уже было много. Идем, а многие идущие навстречу с нами здороваются. Отец только и успевал снимать картуз, а потом и говорит мне: «Доченька, а ведь многие здороваются не со мной, а с тобой. Откуда они знают тебя? Где же ты работаешь?» В то время я кормила Валерия, поэтому «установки» давали поближе к дому и меня знали почти вся наша улица и ближайшие к ней переулки. Я объяснила отцу, что здесь окончила школу, была пионервожатой, поэтому меня и знают. Поверил отец или нет - не знаю, но больше не спрашивал, а мама говорила, что ничего не знает о моей работе.

...Через некоторое время меня вызвали в финансовый отдел ГВФ, назначили пенсию на Валерия - 634 рубля, так как в личном деле Анатолия из родственников числились только я и сын. Примерно через два-три месяца из Орловской области приехала мать Анатолия, пришла к нам, вот тут-то мы с ней и познакомились. Она рассказала, что два ее сына, моложе Анатолия, погибли на фронте еще раньше его, она осталась в деревне совсем одна, решила приехать к дочери, которая жила в комнате тети Мать Анатолия, очень подружилась с моей мамой, поэтому каждый день приезжала к нам, а когда мы переехали, то и неделями жила у нас.

Они с Надеждой стали хлопотать о ее прописке в Москве, но, поскольку она приехала с оккупированной немцами территории, в прописке отказали. Вот здесь я впервые обратилась к своему начальнику отдела полковнику Збраилову с просьбой помочь в этом вопросе. Он знал о моей болезни после гибели Анатолия и все время хотел чем-то помочь, спрашивал: «Хотите, мы комнату вам дадим?» А я считала, что раз мы остались втроем - я, сын и мама, - то нам и нашей двенадцатиметровой комнаты достаточно. В то время наш отдел арестовывал много диверсантов, перебежчиков, и их комнаты доставались отделу, поэтому все наши сотрудники, кто нуждался в жилплощади, были ею обеспечены.

Леонид Максимович, очень внимательный, отзывчивый начальник, всегда старался помочь своим подчиненным, когда к нему обращались с просьбами. В ответ на мою просьбу он сказал: «Не обещаю, но постараюсь». Через несколько часов дежурный по отделу сообщил: «Срочно поезжай в отделение милиции с документами свекрови». В отделении мою свекровь, никогда не жившую в Москве, приехавшую с оккупированной территории, сразу же прописали. Евдокия Васильевна приехала из Орловской области без денег, одежды и обуви. Мы с мамой немного приодели ее и решили поделить с ней пополам Валерину пенсию. Я пошла в финансовое управление ГВФ и подала заявление. Как же меня уговаривал адвокат ГВФ, чтобы я этого не делала! Мол, свекровь получит пенсию на других двух сыновей - 100 рублей (они были рядовыми красноармейцами), а я просто сама буду ей доплачивать из пенсии Валерия. Но я его не послушала.

В то время я являлась офицером, оклад хороший, и я даже не думала, что в этом смысле будут какие-то изменения. Позже пенсия на Валеру уменьшилась до 317 рублей, а в 1956 году нас, женщин, демобилизовали, оставили вольнонаемными, и зарплата стала мизерная - 138 рублей. Валера еще учился в школе, затем поступил в институт, но стипендию получал редко, так как за тройки стипендию не давали. Стал подрабатывать грузчиком на железной дороге, и мы жили на алименты за Лену и мою зарплату. Пенсию мамы в размере 181 рубль получала Александра Кузьминична по тому адресу, где мама была прописана - на Мясной Бульварной. Когда ее муж Григорий Григорьевич узнал о нашем незавидном положении, то перевел пенсию на маму на 1-й Аэропортовский проезд. А перед этим мама решила пенсию на Алексея (100 рублей) передать Елене Александровне для Володи. Намекнула ей об этом, та сразу же пошла в райсобес и, написав заявление от моего имени, стала получать эти 100 рублей. Меня за это очень ругали Луньковы, но ведь маме всегда всех было жалко, а шишки падали на меня…

..Наши ветераны, женщины, работавшие в секретариате при Абакумове, до сих пор вспоминают о нем с глубоким уважением, жалеют его жену, Антонину Николаевну, также работавшую в секретариате (на приказах) МГБ СССР, и их четырехмесячного сына, которых на второй день после ареста Абакумова заключили в Сретенскую тюрьму МВД. Они провели там два года и восемь месяцев, вышли на свободу 9 марта 1954 года. Чекисты, работавшие в то время в тюрьме, покупали на рынке коровье молоко и кормили малыша, сына Абакумова. Потом следственное дело на жену прекратили за отсутствием в ее действиях состава преступления и десять месяцев ее не трогали, а 26 января 1955 года вызвали в милицию, отобрали паспорт и выдали другой, без права проживания в Москве. Два года спустя ей разрешили вернуться в Москву; Следователи по особо важным делам при Абакумове были арестованы, осуждены и расстреляны.

У меня о Викторе Семеновиче остались самые приятные воспоминания, Збраилов не раз передавал мне от него благодарности за работу! Кстати, Абакумов был очень тактичным человеком, никогда не отчитывал офицера в присутствии кого-либо, всегда это делал наедине. Хотя никаких замечаний я от него не получала, работала на совесть.

Когда арестовали Абакумова, в отдел пришла комиссия и стала разбираться с «установками». Меня и Жегулова отстранили от работы, приказав ходить по Москве и вспоминать адреса и людей, которыми он интересовался. Зернов, который выдавал нам «установки», вспоминал, что ему до 1951 года часто звонили из секретариата Абакумова и просили срочно их исполнить. Задания не регистрировали в журнале, а немедленно отдавали мне или Жегулову. Но я вспомнила только два адреса.

Так, году в 1950-1951 я ездила в заброшенную церковь на Волоколамском шоссе, увидела одну монашенку, которая жила в этой церкви и числилась там сторожем. Монахиня была молодая, одинокая, характеристики на нее от прихожан получила только положительные. Когда я возвратилась в отдел, то руководство решило, что Абакумов подбирает няню для только что родившегося сына.

Еще вспомнила про одну женщину, которую проверяла несколько раз. Эта женщина проживала напротив дома, где жил Абакумов, в Телеграфном переулке. А почему я знала, что Абакумов жил в Телеграфном переулке? Пришла делать «установку» на ту женщину, хожу около дома, а из подъезда выходит наш сотрудник, который был там дежурным. Он же мне и сказал, что в этом подъезде живет Абакумов, а напротив - та женщина, которая, вероятно, меня интересует. И точно, задание было на ту женщину. Молодая, симпатичная, с красивым высоким бюстом. Я не помню, работала ли она, так как почти весь день находилась дома, выглядывая из окна своей квартиры, очень напомнив мне картину художника В.А. Тропинина «Женщина в окне (Казначейша)». Когда я разговаривала с жильцами дома, то о ней все отзывались неуважительно, считая, что она заманивала к себе проходящих мужчин.

Второй раз делала «установку» на нее, опять же по звонку, уже после Победы, но уже по другому адресу - в районе Арбата. Теперь все жильцы, к которым я обращалась, отзывались о ней только положительно. Рассказывали, что ранее она проживала с матерью в районе Покровского бульвара (там и был Телеграфный переулок), вышла замуж за полковника и переехала в этот район. Ее мать дружила с соседкой по лестничной клетке и все рассказывала ей про дочь и ее Ванечку, с которым они скоро поженятся. Этот Ванечка - полковник, занимает большой пост, материально их полностью обеспечивает. Он устроил ее на работу секретарем наркома авиационной промышленности, который по первому звонку Ванечки отпускал ее домой. В квартире, кроме Ванечки, никто у них не бывает. И третий раз я делала на нее «установку» по указанию комиссии - после ареста Абакумова. Та же соседка по дому рассказала, что Ванечка приезжал к соседям очень часто, даже привез из Германии мебель, посуду. Женщина родила ему сына, но якобы узнала, что почти в то же время его жена родила ему сына, поэтому она прекратила с ним связь, и он уже у них не появляется…

Были ли другие задания, переданные по телефону, я не помню, потому что за время работы в этом отделе я так много их переделала, что и не счесть. Нас с Жегуловым быстро включили в обычный ритм работы.

..Второй брат, Николай Александрович, работал в НКВД следователем, дослужился до полковника, стал старшим следователем по особо важным делам при министре Абакумове. Во время войны он часто вылетал по заданиям на фронт. Его я знала ближе, поскольку он был другом моего первого мужа, Анатолия Харитонова, он-то и рекомендовал меня на работу в Управление особых отделов НКВД.

В 1951 году Николая перевели в другое отделение, которое располагалось в кабинете рядом с тем, где он сидел ранее. В один из дней в июле-августе того же года приходит он на работу и, как всегда, первым делом идет здороваться с прежними сослуживцами. Вдруг видит: комната опечатана, а дежурный на его вопрос: «Что случилось?» - ответил, что всех ночью арестовали. Получалось, что только его случайно не арестовали. Через несколько месяцев он был переведен на Петровку, 38. При встрече сказал мне, что там, куда его перевели, воровство, пьянки, «такая грязь, о которой мы и не догадывались. Жаль, что Сталин до них не добрался!» - этим он и закончил свой рассказ.

Мы много лет не виделись с Николаем, а когда в 1994 году встретились, я узнала, что участником Великой Отечественной войны он не считается. Когда ему посоветовала написать заявление в ФСБ, он испугался и говорит:- Ты что? Хочешь, чтобы меня арестовали? - За что? - А их за что? Ведь я работал с ними, с Абакумовым, ни в чем они не виноваты, а их арестовали и расстреляли!

Мы с его сестрой с трудом убедили Мартынова, чтобы он написал заявление, а моя дочь Лена проконсультировалась с юристом ФСБ, который сказал, что Николая Александровича к ответственности привлекать не будут, даже хотя бы потому, что ему уже восемьдесят лет. Тогда Николай Александрович написал заявление, Лена сдала его в приемную ФСБ и вскоре получила на него удостоверение участника войны, а мы с внучкой Машей передали все это его жене. Николая сразу положили в госпиталь, так как у него уже отказывали ноги, на улицу он не ходил. А через некоторое время он умер. Ужасно: десятки лет прожил под страхом, что к нему вот-вот придут и арестуют! А какой хороший был человек, честный, скромный, трудолюбивый, прошел Смерш…"

..В 1952 году родилась Лена, и Елена Никифоровна в ней души не чаяла. А вот Валера стал ее раздражать, и она начала восстанавливать против него Александра, который легко и быстро попадал под влияние: начались придирки и к Валере, и к моей маме, которая всегда его защищала. Когда я узнала об этом, то пожаловалась Елене Никифоровне. А она, когда была сердита, всегда говорила: «Пся крев!» Она объяснила, что ее сын - человек горячий, в нем польская кровь, поэтому нужно терпеть. Я терпеть не хотела и сказала, что жить с ним не буду. К тому же перед этим я узнала, что он начал мне изменять.

Но здесь, конечно, виноват квартирный вопрос: жили мы в маленькой комнатке, справа от двери стояла кровать, где спали мама и Валера, напротив них - Лена в кроватке, а мы с Александром - на диване рядом с Леной. Только повернешься, Лена приподнимается: «Вы что делаете?» Действительно, тут любой мужчина загуляет! Я даже знала его любовниц. Однажды он пригласил одну из них в ресторан, забрав у меня последние деньги, которые я должна была отдать в детскую кухню за молоко для Лены. Это стало последней каплей, и я решила с ним разводиться. Мама просила меня не делать этого, но я была непреклонна. Мы развелись, он уехал на станцию Лобня, в военный городок, где служил, там получил квартиру. Перед этим мы с ним только что купили в кредит немецкий мебельный гарнитур «Ева», разделили его пополам, и каждый стал сам погашать кредит. На прощание мы с Александром расцеловались. Прожили мы с ним три года.

В то время я уже была демобилизована, зарплата составляла 137 рублей, плюс алименты на Лену и пенсия на Валеру. Конечно, тяжеловато было, но мама говорила: «Как нам хорошо: тихо, спокойно, никто не кричит». Я успокоилась: главное - хорошо и маме, и детям.

Последние годы в «установке» я работала на «конспиративке» в Копьевском переулке. Нам было приказано создать вид простой коммунальной квартиры, где живут несколько семей. И я несколько раз заходила туда с сыном, чтобы заменить дежурного на время обеда. Все знали, что отец Валеры погиб на фронте, и его встречали с конфетами, всегда жалели, а он садился за машинку и что-то стучал, всегда оглядываясь на меня.

Квартира на Копьевском была большая, из руководства с нами находился только начальник отделения подполковник Соколов. Он поместил меня в проходной комнате, сказав, что, отчитывая за что-либо офицеров, не будет употреблять мат (а был большим матерщинником), зная, что в проходной сидит женщина. Уходя вечером на явки, всегда говорил, где его можно разыскать. Иногда даже по каким-либо вопросам, связанным с «установками», советовался со мной…

На Копьевском нам нравилось: тихо, спокойно, никто не беспокоит. С разрешения Соколова могли по очереди сбегать в магазин подписных изданий, отметиться в очереди на подписку наших классиков. Даже сейчас я рассказываю о работе в «установке» с упоением, это как работа сыщика - оперативная, очень интересная, творческая, хотя изнурительно тяжелая. Женщины выдерживали год-два, и полковник Збраилов переводил их в секретариат. А я была влюблена в эту работу и считаю, что даже сейчас, в свои-то годы, я бы с ней справилась.

..я продолжала работать в особом отделе КГБ 1-й армии, и работы было очень много. Начальнику отдела очень часто звонил генерал Байдуков, в то время командующий войсками ПВО страны, предлагал в 1-ю армию своих подчиненных, родители которых были репрессированы в 1934-1939 годах, почему их сыновей к секретной работе не допускали. Среди них оказался капитан Орест Петрович Августыняк, порученец Байдукова. Михаил Иванович поднял из архива следственное дело на отца Ореста, в котором были подшиты фотография и единственный лист, где содержалось одно сообщение: архитектор Августыняк в Подмосковье стоял на горке и показывал иностранцу свою дачу.

На основании этого сообщения его осудили на пять лет лишения свободы, направили в исправительный лагерь на север, где через три года он умер. Остались жена Мария Сергеевна, сын Орест (1919 г.р.), дочь Агнесса (1920 г.р.), и был еще один сын, который погиб на фронте. Между тем иностранец был сотрудником Коминтерна, а архитектор решил подарить свою дачу детям работников этой организации. Дачу-то подарил, а сам был осужден. Михаил Иванович дал Оресту Петровичу допуск к секретной работе, и тот дослужился до полковника. Августыняк был хорошим хозяйственником, имел большие связи, поэтому Зиберов после его увольнения в запас взял его к себе в институт своим заместителем. Мы дружили с ним и его семьей. Мария Сергеевна до конца своей жизни была благодарна Михаилу Ивановичу за то, что, как она говорила, вытащил Ореста из грязи, и на все праздники приглашала нас в гости.

..1 ноября 1955 года в связи с проводимыми организационно-штатными мероприятиями я была уволена с военной службы и в тот же день принята на работу в качестве служащей на должность старшего инспектора. С того времени в отделе не осталось женщин-офицеров, все они были демобилизованы. В июле 1957 года в Москве открылся шестой Всемирный фестиваль молодежи и студентов. Женщин отправили в отпуск и просили по возможности оставить город, выехать из Москвы. В отделе оставили только мужчин и женщин-машинисток. Мы в то лето сняли дачу в деревне, в районе санатория и музея «Архангельское». В музей все время привозили экскурсантов, участников фестиваля, которые после его посещения купались в пруду. Везде висели объявления-предупреждения, чтобы проживающие в деревне в пруду не купались: боялись венерических болезней.

Дети все равно купались, но, к счастью, никто не заболел. Здесь мы впервые увидели настоящего живого негра. Веселого, жизнерадостного, а не такого, как мы привыкли видеть в журналах - угнетенное меньшинство. Иностранцы привезли с собой диковинные для нас жвачку, шариковые ручки. Тут же появились и фарцовщики, у которых можно было купить модную одежду, добротную обувь. Нас еще выручали китайские вещи и страны народной демократии. Были неплохие вещи, изготовленные по американским лекалам. Китайские бежевые плащи носили почти все москвичи. Тогда же появился и джаз, а для развлечения - рок-н-ролл с дикими плясками. Мода на джаз держалась еще долго, почти до 1960-х годов, когда уже проникли к нам «Битлз»

В 1955 году заместителем начальника особого отдела 1-й армии был назначен полковник Кузнецов, который прибыл к нам с Дальнего Востока, где принимал участие в войне с Японией. В разговоре он всегда подчеркивал, что имеет два высших образования: какой-то технический институт и Военно-политическая академия, а к нам он откомандирован ЦК КПСС для укрепления органов. Любил прихвастнуть, но ничем не увлекался: ни художественной литературой, ни театром, на первом месте у него были деньги и подхалимаж перед руководством. Получил он двухкомнатную квартиру в Филях, где одна из комнат была заставлена чемоданами с вещами. Наши сотрудники смеялись, что С.П. Кузнецов вывез пол-Китая, а мебель взял из нашего отдела. Также воспитывал и своего сына: циничный, наглый. Бывало, придет в наш отдел и прямо идет в кабинет отца. Ему говоришь, что там заседание, нельзя входить (в то время я была секретарем начальника), а он отталкивает меня со словами: «У отца от меня нет секретов», открывает ногой дверь и входит.

Однажды Сергей Павлович сделал мне за это замечание и… приказал пропускать к нему сына незамедлительно (в 1957 году после отъезда М.И. Зиберова в Прибалтийский округ Кузнецов назначен начальником нашего отдела). Однажды в ведомости на получение зарплаты у меня высчитали часть денег, и я поинтересовалась у коменданта, за что. Тот объяснил, что в отделе произвели инвентаризацию мебели, которую нам привезли с фабрики, кое-чего не хватает, а я за нее расписалась. Отвечаю, что мебель привез майор Евгений Иванович Веселкин, который оперативно обеспечивал штаб армии, а я расписалась как секретарь отдела. Пришла к Кузнецову, рассказала, а он в ответ: «Вы расписались за получение мебели, вот и платите!» Веселкин в это время был в отпуске, но зашел в отдел. Я - к нему. Он выяснил, что не хватает шкафа и письменного стола, и спрашивает, была ли я у Кузнецова и что тот сказал. Веселкин был очень честным человеком. Взял меня за руку и повел в кабинет к Кузнецову. Вошли, и Евгений Иванович сразу с порога: - Товарищ полковник! Шкаф и стол я завез к вам на квартиру в Фили, когда вез мебель в отдел. - Ах, это! Я-то думал, что ты давно их списал.- Как же я могу списать, когда только что получил их на фабрике? - Скажи, чтобы переписали ведомость на зарплату. На этом все и закончилось, даже извинения от Кузнецова не последовало. Вот такой политработник пришел «на укрепление органов»!

Вскоре из особого отдела Московского округа ПВО меня перевели в 3-е Главное управление МГБ, в отдел, где оформляли допуски. Года через полтора у меня был утерян документ - допуск на одного офицера. Так как на нем стоял гриф «секретно», то нас с начальником группы наказали. Меня перевели обратно в МО ПВО, а начальника - в Приволжский военный округ. Сотрудники отдела нас защищали, но ничего не помогло. Впоследствии я узнала: моя должность была нужна для другой женщины, подруги секретаря парткома. С тех пор я еще больше невзлюбила партийных работников, которые пришли к нам в органы, как они всюду твердили, «на укрепление».

Когда возвратилась в особый отдел Московского округа ПВО, то подала заявление на увольнение, но генерал Матвеев так хорошо, по-дружески меня встретил, сказав, что здесь меня очень хорошо знают и как работника, и как человека, и уговорил из органов не уходить. А вскоре секретарь отдела 3-го Главного управления Люба Дроздова обнаружила этот злополучный допуск, подшитый в другое дело, сказала, чтобы я с этим документом пошла к начальнику главка, но я отказалась: в округе мне было хорошо и спокойно, хотя обида в душе осталась. Так и не ушла из контрразведки, хотя Гречанинов всегда говорил, что я была бы хорошим преподавателем в средней школе и меня давно бы выдвинули директором.

Как только пришла в округ, меня избрали в партбюро, и я снова втянулась в культурно-массовую работу: раз в месяц проводила беседы на литературные темы, рассказывала о новинках художественной литературы, писателях, художниках, композиторах. У нас в отделе каждый месяц проходили сборы опер-состава, и партбюро решило приурочить эти беседы ко дню сборов, чтобы присутствовали все сотрудники отдела и оперсостав. Мы старались приучить всех офицеров к чтению художественной литературы, поэтому стали организовывать читательские конференции. Они проходили оживленно, выступали почти все присутствующие, так что вскоре стало ясно, что мы добились своей цели. Особенно активным был оперуполномоченный 2-го сектора капитан Роман Соколов, который больше половины своей зарплаты тратил на толстые литературные журналы, был в курсе всех новинок. Я привлекала к беседам и оперсостав, тех людей, кто знал что-то интересное и мог об этом рассказать. Например, подполковник Аполлонин несколько лет прослужил в Польше. Поговорив с ним, я решила, что он проведет беседу «Ленин в Польше». Всем понравилось.

А вот подполковник Прохорович вообще был внештатным корреспондентом в окружной газете «На боевом посту». Однажды он брал интервью у героя Гражданской войны Буденного и подробно рассказал нам об этом. У Буденного в это время был юбилей, он еще, как говорится, ходил на своих ногах, хотя ему помогали прикрепленный к нему офицер и жена Мария Васильевна, моложе его на много лет. Буденный похвастался Прохоровичу: «Я-то еще ой-ой-ой, а вот Ворошилов совсем дурак, совсем дурак!» Обижался он на Хрущева, который не разрешает выпустить его книгу воспоминаний о Гражданской войне, настаивая, чтобы он включил его в число бойцов, сражавшихся в рядах Первой конной. Буденный возмущался, как он может это сделать, когда Хрущева там и в помине не было. Он рассказал, что Василий Сталин мечтал быть таким же наездником, как Буденный, и в юности часто катался на лошадях в кавалерийском училище имени Буденного, находившемся на улице Воровского. Там же катались и сыновья Микояна. Василий обожал лошадей, просил отца купить лошадь, но, как сказал Буденный, Сталин был очень честный, дорожил своим авторитетом и не хотел, чтобы говорили, что он балует сына. «Вот заработает сам, пусть и покупает!» - говорил он. Но с 1936 года Василий увлекся полетами Чкалова и решил стать военным летчиком.

Раз в месяц проводила лекции. Мне это нравилось, я испытывала большое вдохновение и чувствовала себя как рыба в воде. Конечно, самой приходилось бывать на лекциях пропагандистов, где узнавали то, о чем газеты умалчивали. В то время по радио и телевидению транслировали все съезды партии, на политзанятиях мы сдавали экзамены на знание отчетных докладов. Все принимали за правду, верили в лучшее будущее, шли к коммунизму.

Однажды я рассказывала о странах капиталистических и Советском Союзе. Сравнивала, как мы живем и как плохо за рубежом. И говорю: вот, мол, Валентина Хвостова может описать, как тяжело населению Ливии, где она несколько лет прожила с мужем, офицером ПВО, которого направили туда в командировку. А она рассмеялась: «Да что вы! Мы жили как в сказке!». «Конечно, - говорю, - вы же были в русской колонии», но она ответила, что там все так живут. Это я услышала первый раз. Представляете, как я выглядела в тот раз перед моими слушателями!

Хорошо помню денежную реформу 1961 года, когда в деньгах зачеркнули один ноль и 100 рублей стали десяткой. Но цены ниже не стали, даже наоборот. В телефон-автомат вместо 15 копеек стали опускать две, а спички как стоили одну копейку, так и остались.
Многие наши офицеры побежали в Военторг купить коньяк, но там уже не оказалось ни одной бутылки. Продавец сказала, что все закупил начальник Политуправления, член Военного совета округа генерал-полковник Николай Васильевич Петухов.

Все сотрудники отдела и солдаты из взвода охраны много читали, а художественную литературу в те времена было очень сложно купить, несмотря на ее стотысячные тиражи. В это время я случайно встретилась с Валентиной Степановной, с которой мы учились в 464-й школе, но она была моложе меня, окончила школу в 1941 году. Кстати, еще в 1939-1940 годах она попросила переписать мои сочинения по литературе, но не возвратила их, объяснив, что ее младшая сестра потеряла. Долгое время я ее не видела, а в пятидесятые годы мы с ней встретились на улице. Она рассказала, что по окончании школы работала на заводе, где на станке потеряла палец на правой руке, и ее направили на секретарскую работу в райком комсомола, откуда рекомендовали в ЦК партии в книжную экспедицию, где вскоре она стала заместителем начальника.

Она была замужем за Дмитрием Михайловичем Брежневым, который работал в Хозяйственном управлении ЦК партии. Валентина Степановна провела меня в книжную экспедицию, которая обслуживала только членов Политбюро, секретарей обкомов, крайкомов и работников ЦК. Сослуживцам она представила меня как близкую подругу, работавшую в органах, и меня беспрепятственно впускали в помещение. Там каждый месяц готовили список новой политической и художественной литературы. Надо было только отметить, что тебе нужно, указанные издания отбирали и направляли заказчику. Я смотрела эти списки и стала поставщиком книг для друзей и родственников. В семидесятые годы за книги приходилось платить в два раза больше, так как работники книжной экспедиции захотели сделать свой небольшой бизнес, ведь в магазинах в основном продавались труды классиков марксизма-ленинизма и писателей на колхозно-промышленные темы.

В 1960 году мой Валера поступил в Московский автомобильно-дорожный институт. В качестве подарка он попросил модные тогда пластинки джаза Армстронга. Я обратилась за помощью к Дмитрию Михайловичу, он договорился с фабрикой «Мелодия» и направил меня туда к директору. Когда пришла и сказала секретарю, что я от Брежнева, меня уже ждали. Вхожу в кабинет, за длинным столом сидит мужчина, который сразу приподнялся. Я даже испугалась, почувствовав, что он хочет приветствовать меня как человека от Леонида Ильича, и показала ему руками, чтобы он садился, так как я не от генсека, а от другого Брежнева. Он успокоился, вызвал секретаря и приказал, чтобы мне отобрали все, что я попрошу. Когда я рассказывала Дмитрию Михайловичу, как все произошло, он ответил: «Напрасно. Пусть бы он перед тобой подрожал!»"
Previous post Next post
Up