«Горбачеву прокричали: «Ни хрена ничего не будет, что вы обещаете!» И я отправил этот сюжет в Москву

Jan 27, 2021 01:31


05.04.2020

Телеобозреватель 80-х Александр Тихомиров - о том, как работалось в программе «Время» на излете перестройки



Фото: 1tv.ru

«Что вы сейчас видите в программе «Время»? Ну коронавирус  - это само собой, а кроме него? Украина, американцы «лезут куда-то».  Круг тем узкий, люди, которые присутствуют в сюжетах, всем знакомы, и  это не очень интересно. А тогда в информационном вещании все расширялось  - страну благодаря нашим поездкам начали узнавать по-новому,  выдвигались на первый план люди, которых раньше увольняли или запихивали  куда подальше», - рассказывает один из ведущих телеобозревателей второй  половины 1980-х Александр Тихомиров. «Реальное время» поговорило с ним  об информационных реалиях тех лет и его работе в резко обновившейся  программе «Время» в рамках серии интервью о перестройке, начавшейся 35  лет назад.

«А сегодня все официальные СМИ нацелены только на позитив»

- Александр  Николаевич, перестройка была для СМИ, можно сказать, революционным  периодом - гласность на телевидении и в прессе перевернула  информационную ситуацию по сравнению с годами застоя. Вы с коллегами по  телевизионному цеху ощущали себя тогда «четвертой властью»?

-  В общем-то, да, ощущали. В то время приоткрывалось очень многое, а у  журналистов появилась свобода в отличие от прежней казарменной системы,  характерной для нашего цеха.

Несколько лет назад я был  оппонентом у одного студента-дипломника в МГУ, ныне работающего на НТВ, и  один из постулатов его дипломной работы говорил, что раньше телевидения  не было, а появилось оно только в 1991 году. Ибо раньше все делали по  телефонному звонку-приказу из ЦК КПСС. Я ему задал вопрос: «Вот вам дают  рабочее задание, и вы знаете, что тема эта отвратительная, вам не  хотелось бы в нее влезать, потому что она воняет. Могли бы вы отказаться  от нее?» И он ответил: «Нет, не могу, потому что все серьезно - со мной  не продлят договор!» На что я ему сказал: «А я мог отказаться, хотя это  была Советская власть! И такие случаи у меня были».

От  телевидения в перестройку зависело многое, особенно от наших материалов,  сделанных в программе «Время». После их выхода даже могли приниматься  правительственные решения. И кроме того, телевидение могло повлиять на  политическую обстановку в стране. Вот когда я вижу сейчас в интернете  различные материалы, связанные с Михаилом Горбачевым, вспоминаю его  поездку в Красноярский край в 1988 году, которую я освещал.



Фото ed-glezin.livejournal.com

В  этой поездке изменился ход разговора - Горбачеву стали задавать острые,  неудобные вопросы, он крутился, вертелся, отвечал порой туманно, хотя  он всегда был точен в своих ответах

Когда мы прилетели  туда и отправились с кортежем из аэропорта в город, Горбачев увидел  толпу людей и велел остановиться. Он часто любил так останавливаться,  чтобы пообщаться, и решил, что и в этот раз это были привычные для его  общения люди. Охрана генсека очень не любила останавливаться в  непроверенных точках, но, тем не менее, Горбачев подошел к толпе и начал  с ней говорить. Разговор вышел следующий - бабушки все время говорили:  «Лишь бы не было войны!», а недалеко стояли два пьяных мужика и кричали:  «Ни хрена ничего не будет, что вы обещаете!» Горбачев внимательно к ним  пригляделся, но ни слова не сказал, а потом сел в машину и поехал  дальше.

А мне уже нужно было передавать материал в Москву, но  так просто материал не передашь - добро на его содержание должен был  дать либо помощник Горбачева, либо кто-то еще. Но никого рядом не  оказалось, а сюжет-то надо выдавать в любом случае! Я перегнал материал,  соврав коллегам в Москве, что добро на него получено. И материал  прошел. Когда в Красноярске увидели сюжет, там поняли, что с генсеком  можно и так разговаривать, а не только с «Лишь бы не было войны!». И  дальше в этой поездке изменился ход разговора - Горбачеву стали задавать  острые, неудобные вопросы, он крутился, вертелся, отвечал порой  туманно, хотя он всегда был точен в своих ответах.

После этого  он пришел к выводу, что в Красноярском крае обстановка неблагополучная, и  по возвращении в Москву даже собрал специальное заседание ЦК по  обсуждению ситуации в крае. А все от чего? От того, что стоило  журналисту дать интересный кусочек сюжета, и ситуация менялась, решались  какие-то проблемы. А сегодня я такого не вижу, потому что все  официальные государственные СМИ нацелены только на позитивные картинку и  содержание сюжета.

Еще я хочу вспомнить свой материал, сделанный  в Киргизии, о том, как первый секретарь одного из райкомов ЦК снимает с  постов хороших директоров совхозов и председателей колхозов и ставит  туда своих родственников, чтобы собирать с них потом дань в свой карман.  Такой материал вышел впервые, хотя на этот сюжет я получил разрешение у  секретаря ЦК Егора Лигачева. Он, посмотрев материал, сказал: «Конечно,  секретари райкомов - это рабочие лошади нашей партии, и сильно-то так не  надо их позорить, но это из ряда вон выходящий случай, поэтому  выдавайте в эфир».

После этого пошел просто-таки вал материалов и  о бесхозяйственности партработников, и по поводу воровства отдельных  работников, их взяточничества. Телевидение уже не за властью следовало,  не за ее решениями, а, наоборот, открывало многие неприглядные вещи, и  только после этого власть принимала решения.

«Рыжкову ответили, что люди вывозят скарб, но это были трупы»

Для  работников телевидения и радио профессиональным барьером до этого были  съезды партии. Оттуда нужно было давать отклики каждый день, и была  команда, которая делала это так: брали куски ватмана с текстом, брали  делегата съезда из рабочих или колхозников, спрашивали у него мнение по  поводу решения съезда, а он читал то, что было написано на листе, и  таким образом, выражал мнение народа. А в перестройку в кадре появились  другие люди, которых раньше никогда не снимали, да и говорить они не  умели. Их спросишь о чем-то, а они замыкаются. А тут вдруг у народа  открылся источник мыслей, источник предложений, и эти люди говорили  столь интересно, ярко и образно, что это, конечно же, пошло на экран, в  том числе и программы «Время». Эти люди были как раз отражением тех  изменений, которые проходили в то время в обществе.



Фото kleomen.livejournal.com

В 1985 году мне даже удалось выпросить у министра путей сообщения СССР  Николая Конарева железнодорожный вагон для выездной редакции программы  «Время» - это был вагон правительства, в котором в 70-х встречались  Брежнев и президент США Форд во Владивостоке, и на нем мы, проезжая  через всю страну, делали сюжеты из самых разных точек в программу  «Время»

Все же было на подъеме в стране: появились  надежды, новые мысли, новые подходы к управлению. В 1985 году мне даже  удалось выпросить у министра путей сообщения СССР Николая Конарева  железнодорожный вагон для выездной редакции программы «Время» - это был  вагон правительства, в котором в 70-х встречались Брежнев и президент  США Форд во Владивостоке, и на нем мы, проезжая через всю страну, делали  сюжеты из самых разных точек в программу «Время». Прежде сюжеты из  регионов таким способом были просто немыслимы в главной информационной  программе, да и сейчас такого во «Времени» нет. Что вы сейчас видите в  программе «Время»? Ну коронавирус - это само собой, а кроме него?  Украина, американцы «лезут куда-то». Круг тем узкий, люди, которые  присутствуют в сюжетах, всем знакомы, и это не очень интересно. А тогда в  информационном вещании все расширялось - страну благодаря нашим  поездкам начали узнавать по-новому, проблемы ставились по-новому,  выдвигались на первый план те люди, которых раньше увольняли или  запихивали куда подальше.

Я вспоминаю довольно большой сюжет (на  целых шесть минут) из нашей вагонной поездки - про главного технолога  завода, которая пошла поперек директора, нацеленного только на отчеты и  выполнение плана, а не на развитие завода. У них просто война была, и  вот именно такие люди стали выдвигаться на первый план. Вот что такое  перестройка!

- Можно сказать, что «Время» не просто ставило проблемы (чего сейчас, кстати, практически нет в программе), но и сдвигало их с мертвой точки?

-  Абсолютно точно. Тут я могу вспомнить пример, связанный с  землетрясением в Армении в конце 1988 года. В разрушенный Спитак я  прилетел с председателем Совета министров СССР Николаем Рыжковым,  который ранее провел выездное заседание Политбюро в Ереване.

После  заседания мы поначалу поехали в тоже разрушенный Ленинакан (ныне  Гюмри), и ехать было непросто - встречный поток был очень интенсивный, и  на всех машинах наверху был какой-то груз. Рыжков поинтересовался - что  это на машинах? Ему ответили, что люди вывозят скарб, а на самом деле  это были трупы погибших - их собирали по частям и клали на машину. На  окраине Ленинакана был универмаг венгерской постройки, который просто  сложился. В момент землетрясения там было много людей, потому что давали  дефицитный товар, и мы увидели какую-то бутербродную картину: плита,  потом люди, плита, потом снова люди. И наш «Икарус» остановился там.

Именно  у универмага Рыжков увидел, что такое эта трагедия - над ним вниз  головой висела женщина на крюке, она была в платке, который был полон  мозгов и крови. Рыжков перепугался, а те, кто рядом откапывал руины,  увидели, что это Рыжков, кинулись к нему, стали кричать: «Дай трактор!  Дай пилы!» - ведь арматуру нечем было распилить, чтобы добраться до  людей.

Когда мы вернулись в Ереван, я сделал репортаж, перегнал  его, но в Москве дежурный редактор говорит: «Это не может пойти, мы не  можем пугать людей! Давай сегодня дадим все в тексте, а завтра снимешь  что-то приличное». На что я ответил: «Если ты не дашь, то тебя завтра  выкинут с работы пинком!» Он спрашивает: «Почему выкинут?» - «А потому  что есть распоряжение Рыжкова!» А «добра»-то этого не было - я все взял  на себя, и этот материал прошел. И благо, что он прошел, потому что на  следующий день и через два дня в Армению полетели самолеты из самых  разных стран со спасателями, оборудованием, собаками - мир понял масштаб  беды, зашевелился.

Если бы мы не выпустили сюжет и спустили все  на тормозах, как это делала программа «Время» раньше, я даже не знаю,  чтобы было бы. Не уверен, что удалось бы спасти эти тысячи людей.  Конечно, я много на себя беру, когда говорю такие вещи, но я говорю не  про себя, а про телевидение, которое позволило миру увидеть эту правду,  этот ужас. Конечно, телевидение тогда очень многое решало. И мы были  уверены, что должны работать именно так, а не иначе.



Фото newizv.ru

Через  два дня в Армению полетели самолеты из самых разных стран со  спасателями, оборудованием, собаками - мир понял масштаб беды,  зашевелился

А на сегодняшний день, несмотря на  запутанность разной информации, многим все ясно, в том числе расстановка  сил в мире. И когда мне что-то говорят с экрана о нашей стране, я знаю,  что это все вранье, потому что люди собираются и обмениваются мнениями,  как собирались при Брежневе на кухне. В перестройку особенно  развивалась именно гражданственность, чувство принадлежности к этой  стране, к ее людям.

Правда, мы с коллегами были очень доверчивы,  даже слишком доверчивы. Только потом выяснилось, что пока мы проявляли  гражданственность, за нашей спиной очень многие воровали,  приватизировали и выпускали ваучеры.

«Что эта поездка в Италию дает простому воронежскому мужику, который даже сахар в магазине не может купить?»

-  Мы знаем, что Владимир Путин воспринимает телевидение как важный  инструмент, с помощью которого он может руководить страной. А как  воспринимал ТВ Горбачев? Как союзника в деле борьбы за демократическое,  человечное общество?

- Бесспорно, Горбачев воспринимал  нас как союзника и как инструмент продвижения своих идей, хотя эти идеи  были его идеями лишь отчасти, и они были путаными. Но развязывание  узлов, раскрепощение людей многое дало тогда власти, да и сам Горбачев  многому учился у телевидения.

А то, что не стало цензуры и что у  нас настоящая свобода слова, я понял в конце 1989 года, когда мы с  группой «Времени» поехали с Горбачевым в Италию. Накануне его визита у  меня случился перелом лодыжки, нога была в гипсе, и я хотел отказаться,  но мне сказали, что все оформлено и мне надо ехать. В один из дней у  меня была обида на Горбачева - испортилась погода, и в Милан после Рима  он отправился не самолетом, а на поезде - ему дали подогретый спецвагон,  а нас поместили в холодный, где мы спасались только итальянской  граппой.

В Милане в одном из мест визита нам пришлось  подниматься в гору, я устал и присел на бордюр, и вдруг идут навстречу  улыбающийся Горбачев и премьер Италии Андреотти. Все вокруг кричат  «Горби! Горби!», и, подойдя ко мне, Горбачев сказал: «Смотрите - вот наш  корреспондент со сломанной ногой, но ведь поехал, осознавая важность  нашего дела! Ну слушаю вас!» А меня взяло зло, и я спросил: «Вчера вас  хорошо встречали в Ватикане, радостно встречали сейчас в Милане, а что  эта поездка дает простому воронежскому мужику, который даже сахар в  магазине не может купить, потому что его там нет?»

А это был  прямой эфир, за спиной операторы, и я думаю: «Ну все, хана мне!»  Конечно, объективности ради, я уже тогда собирался избираться народным  депутатом России и не случайно сказал про воронежского мужика. Горбачев,  почмокав, начал долго говорить о важности поездки и в конце сказал: «И,  в отличие от вас, воронежский мужик меня понимает, а вам я делаю  замечание!» - и пошел дальше по ступенькам.



Фото Дмитрия Донского (sputnik.by)

То,  что не стало цензуры и что у нас настоящая свобода слова, я понял в  конце 1989 года, когда мы с группой «Времени» поехали с Горбачевым в  Италию

Операторы сказали: «Ну все, тебя выкинут!», но  выяснилось, что ничего мне не сделали. Вопрос и ответ Горбачева прошли в  эфир «Времени», а фотокорреспондент ТАСС, который поднялся туда, где  беседовали два руководителя, потом сказал мне: «Там Горбачев сказал,  что, может, прав наш корреспондент и нам нужно сделать так, чтобы и  наши, и ваши мужики получили то-то и то-то?» И в этот момент я понял,  что свобода слова есть по-настоящему. Потому что до меня никто так не  хамил, грубо говоря, генеральному секретарю ЦК на ТВ.

«На заседании Политбюро начали орать: «Что он себе позволяет?»

-  В ноябре 1989 года вы с Эдуардом Сагалаевым стали вести по воскресеньям  еженедельную аналитическую программу «Семь дней» - впервые на нашем ТВ.  Как и многие программы того времени, она поднимала острые темы, однако  более зубастый «Взгляд» закрыли лишь через год, а вас - уже в марте  1990-го. Почему?

- Зимой 1990-го в Баку после  антиармянских погромов ввели войска, и поскольку у меня не было никакого  цензора, и никто не знал, о чем я собираюсь говорить, я задался в  программе вопросом: «Почему только сейчас в Баку ввели войска, а не  вводили тогда, когда в республике впервые начали резать армян и началась  карабахская история? Почему все это случилось, как только погромы стали  угрожать верховной власти?»

Это был первый момент, которым были  недовольны наверху, а вторая претензия касалась сюжета «Семи дней» о  том, что рабочие-коммунисты одного крупнейшего сибирского завода  отказались платить партийные взносы до тех пор, пока что-то не изменится  в партии и в Политбюро. И второй момент оказался более серьезным.  Программа вышла в воскресенье, а во вторник прошло заседание Политбюро,  на котором стали орать - в частности, Александра Бирюкова: «Что он себе  позволяет?» - и прочее, и приняли решение не закрыть нашу программу, а  вернуть в воскресенье программу «Время».

- Как понимаю, это было решение Горбачева и Политбюро. Не удивило оно вас, ведь вы совсем недавно почувствовали свободу слова?

-  Решение Политбюро меня не удивило, а отношению Горбачева я в этом плане  еще как-то удивлялся, но, откровенно говоря, ему тоже не нравилось,  когда какие-то вещи говорили с экрана напрямую. Но я не могу сказать,  что как-то пострадал - я уже включился в кампанию по выборам народных  депутатов России, и то, что меня «закрыли», было мне как-то даже на  руку.

Это был удар, но не по мне, а по Сагалаеву как автору идеи  программы. Но через месяц ему предложили вернуть программу в эфир - с  условием, чтобы меня там не было. Я говорю: «Ну принимай предложение», а  потом вдруг прочитал в «Аргументах и фактах» интервью Эдика о том, что  он с коллегами посчитал, что без Тихомирова выходить неэтично.



Фото tv-80.ru

Сагалаев с коллегами посчитал, что без Тихомирова выходить неэтично

- Почему в Кремле не хотели видеть вас как ведущего и обозревателя, хотя вы оставались корреспондентом, даже уже будучи депутатом?

- Я чувствовал себя очень свободно и любил самовыражаться - то, что я думал, то я и говорил.

Сергей Кочнев




«Горбачеву прокричали: «Ни хрена ничего не будет, что вы обещаете!» И я отправил этот сюжет в Москву»

Телеобозреватель 80-х Александр Тихомиров - о том, как работалось в программе «Время» на излете перестройки

realnoevremya.ru

Горбачев, Совок, Империя Зла, СССР, history, разоблачая ложь, история

Previous post Next post
Up