Платон не считает Гомера мудрым, но считает гениальным. Для мудрости Гомер бесполезен, для жизни - бесценен. Мудрость нетороплива, немногословна и даже непопулярна. А гениальность горячна, стремительна и заразительна. Мудростью Бог наделяет постепенно, гениальностью - сразу. Платон - мудр, Гомер - гениален. Платонизм - проектирование мира холодных истин, основанного на живой эстетике древних образов и преданий. В этом его противоречие, которое оказалось трагично для Платона: античность скорее считала его популярным фантазером, а всерьез его мудрость так и не была воспринята и применена к жизни. Зато Гомер был частью этой жизни и остается до сих пор более понятным любопытствующей публике, чем Платон. Гомера можно превратить в иллюстрацию каких угодно идей, а идеи Платона не могут быть представлены иллюстрацией - они выше всех иллюстраций.
Совершенно другой подход к Гомеру у Аристотеля. В данном случае поэт и мыслитель не противостоят друг другу. Потому что они совпадают как в гениальности, так и в отсутствии мудрости, свойственной Платону.
Для Аристотеля Гомер выражает мудрость в какое-то ее изначальной и невыразимой в определениях форме. Это нечто прямого созерцания истины через текущий событийный ряд - настолько яркое, что оно сохраняется в веках, сохранив от исчезнувших эпох именно то, что действительно достойно нетленной славы. Целая литература, наверняка существовавшая вокруг Гомера, умерла бесследно. И выросла заново - в другую эпоху, куда гомеровский эпос был занесен как культурная закваска, породившая античность.
Аристотель находил у Гомера логические ошибки. Если точнее - то в мыслях его героев. Но, найдя, отбрасывал находку как нечто несущественное. Это и понятно: мышление человека зачастую совершает логические ошибки. В такой ошибке - жизненность сомнения, которое испытывает Пенелопа, узнавая и не узнавая своего вернувшегося после странствий мужа. «Он» и «не он» - это ведь тоже логический абсурд. Поэтому, Аристотель, усматривая логические противоречия, замечая их, предлагает не придавать им никакого значения. Гомер покрывает «бессмыслицу» красотой - так считает Аристотель. И ценит красоту выше всякого смысла.
Что же есть красота у Гомера? Увы, мы не знаем, как звучали его гекзаметры. Можем лишь догадываться. Но нам, искушенным веками стихосложения, не понять восторга древних, впервые услышавших поэзию - обличенную в напевный речитатив любимую сказку о славных героях, столь жизненных в своем несовершенстве и столь прекрасных в изображении поэта. При этом красота Гомером не описывается, а подразумевается. Для его слушателя указание на божественную красоту было достаточным, чтобы ощутить ее. Это талант микенских, а потом и классических греков - острое переживание красоты, ее воображение, отбрасывающее все лишнее. Это платоновская идея красоты, искрящаяся в тысячах конкретных лиц, событий, предметов.
Красота героев эпоса у греков оправдывает их пороки - оправдывает через страдание. Эдип своим страданием оправдывает отцеубийство и инцест. Ахилл своим переживанием смерти Патрокла оправдывает недостойное поведение - злобность, жестокость, алчность, хладнокровно учтенные Платоном. Только через страдание культурный герой оказывается привлекательным персонажем, и растоптанная им традиция - это выход за пределы формализма, избавленного от чувств. Ахилл потому и не погибает в «Илиаде», что ему надо быть победителем - Гектора, Агамемнона (которого он подчиняет своей воле), Приама (поражая своим великодушием, которого нельзя ожидать от того, кто только что был столь жесток).
Приам нарушает клятвы, но он страдает как никто - видя, как гибнут его сыновья один за другим. Одиссей лжив, но всё его лукавство не может быть чем-то определяющим в силу тяжких страданий скитальца. И даже жестокая расправа с женихами и неверными рабами оказываются лишь искуплением страданий.
Аристотель отмечает приме Гомера: описание неживого через свойство живого (например, жадная до жертвы стрела). Красота состоит в том, что эмоционально продолжает действие человека в предметах, связанных с ним. Может быть, это оказалось поэтической новацией, которая вывела Гомера в главные поэты двух огромных исторических эпох.
Поскольку Гомер выражает все переживания в эпитетах и действии, он - родоначальник античной трагедии, которая была опытом сострадания, из которого исходит богоискательство греков, логично ведущее их от хтонических существ и олимпийцев к единобожию, к умирающему в муках и возрождающемуся Богу. Также Гомер и родоначальник комедии - в ее божественной, высокой форме. Его боги беспрерывно смеются, и даже их свары становятся комичными. Боги не застывают в величественных позах, а уподобляются людям. И люди готовы уподобиться богам: они и преклоняются перед богами, и готовы бросить им вызов. От Гомера трагедия идет ко все большему возвышению, но одновременно и к утрированию сюжетов и переживаний. А комедия - к сниженным формам народной смеховой культуры, обретающей непристойные выражения у Аристофана.
По мнению Аристотеля, Гомер облагораживает своих героев, сглаживая тем самым их недостатки и приобщая к кругу «лучших». То есть, Гомер утверждает подлинную аристократию - пусть и со всеми ее недостаками. Совершенство гомеровской поэзии настолько высоко ценится Аристотелем, что он уподобляет ее кругу или шару. Действительно, монологи героев Гомера порой носят цикличный характер (например, начинаясь с угрозы, угрозой и заканчиваются), представляя тем самым основы риторического искусства, развивающегося в культуру философской мысли. И шире - у Гомера все события вытекают из фабулы либо в силу необходимости, либо в силу вероятности.
Гомер сохранился в «темные века» именно потому что это была эпоха больших страданий, и герои Гомера были близки всем - и простолюдинам, и знати. Картины народного была, которыми Гомер описывает эпические события - это именно и есть формула красоты, соединяющей сказку и всеобщую повседневность. «Скучный» Каталог кораблей оказывается средством превращения «Илиады» в общезначимое произведение для всех греков - всякий узнавал название своих родных земель и относил гомеровский эпос к своей родовой истории. Аристотель находит в «Одиссее» нравоописание, которое создает эффект узнавания: слушатели поэмы обнаруживают в своей жизни сходные ситуации, сочувствуют тому, что пережили сами. Причем, достоинство Гомера в том, что он чаще всего говорит не от своего имени, а предлагает образы, становящиеся образцовыми и вбирающими в себя основные переживания текущего времени. Общее дается через конкретное: всё у Гомера имеет характер, нравоучение дается через действие и образ конкретного человека. Конкретность узнавания сама становится предметом изображения у Гомера, когда Одиссей пытается скрыть слезы, слушая песни Демодока о Троянской войне. Одиссей признает подлинность изображаемого Демодоком, а окружающие признают, что перед ними Одиссей, а не самозванец.
Аристотель внимателен к деталям языка Гомера и даже готов его подправить. Что свидетельствует о том, что корректировка текстов могла быть как до Аристотеля, так и после. Но Аристотель лишь предлагал более удачные обороты, не рискуя вмешиваться в текст. Но уже сам факт цитирования у Аристотеля строк Гомера, которые до нас не дошли, говорит о том, что далеко не все исследователи и обожатели Гомера были столь щепетильны.
Можно сказать, что Аристотель - прямое порождение Гомера, настолько его философия пронизана примерами и образцами из Гомера. Если Платон, ссылаясь на Гомера в общем и целом отдает дань греческой образованности и просто хочет быть понятым, то Аристотель насыщен образами Гомера до такой степени, что делает его, можно сказать, соучастником своего мышления.
Платон критиковал Гомера за никчемность - отсутствие у поэта, не породившего никакой школы, никакого направления мысли, места в обществе и государстве, если они стремятся и становятся идеальными. Но Платон не заметил, что Гомер породил целую эпоху последователей, в которой и сам Платон был лишь ее частью.
Аристотель и Платон как две разбегающиеся вселенные, порожденные Гомером. Они взаимодополнительны. У Платона идея красоты, у Аристотеля - переживание красоты во всех ее формах и классификациях. Платон - это «вертикаль», возвышение над фактурой. Ему дальше видно, но он все дальше от жизни. Аристотель - это блуждание в плоскости, которую он всю исходил в поисках классифицируемых объектов. Аристотель - коллекционер от науки, классификатор и систематик. А Платон ищет глубину и высоту, операции с абстрактным, которые обобщают конкретное.
Платон следовал более высокому научному подходу - абстрагированию. Аристотель оставался на уровне классификации. Разумеется, Аристотель при этом был ближе к жизни и более разносторонен. А Платон смотрел дальше, хотя и более холодным взглядом. Две стороны, синтез которых как раз у Гомера. Аристотель пишет, что поэт «рисует имена и в их движении». Можно сказать, что он также рисует идеи в их движении и конкретном воплощении. Движение затрудняет абстрагирование, для которого требуется остановить мгновение или заметить в цепочке событий статический момент - воплощение незыблемой идеи.