У русских людей особые сильно чувство любви к своей Родине, Отечеству, которые неотделимы от особенных отношений к своему государству. И.Л.Солоневич вслед за Ф.М.Достоевским отмечал патриотизм русского человека, «любовь к родной земле, за которую мы лезли на все мыслимые рожны и ломали все мыслимые рожны», проявляя при этом чудеса героизма, жертвенности ради отечества. «Безусловно, русская черта - привязанность к России в целом и к родным местам, к языку, к соотечественника. Отсюда - ностальгия, тоска по родине, если теряешь ее даже на непродолжительное время. Быть за границей любопытно, но неуютно, несмотря на бытовые удобства: тянет домой, к родным устоям, за которые привычно держаться. Неистребима потребность в общении с близкими (пусть, первым встречным) - не просто в обмене информацией, а в стремлении излить душу, вести доверительный разговор, когда тебя понимают, и ты понимаешь с полуслова, а то и вовсе без слов - глазами, жестом, мимикой, ибо и так все ясно, хотя говорить можно без конца» (А.В.Гулыга). Поэтому для русских очень болезнен выезд в другие страны навсегда. По существу, чтобы жить на чужбине, русский человек должен умереть и родиться заново - совершенно другим.
Русским было свойственно острое чувство национального «Я». Русский - государственник не по этатистским , а по религиозным ощущениям родины. Для России характерно единство религиозной и национальной идеи: «Москва - орудие Господа Бога, сосуд, избранный для хранения истинной веры до окончания веков, и для всех народов и людей мира» (И.Л.Солоневич). Поэтому Москва думала о всем мире и об истине для всего мира. «Настоящая реальность таинственной русской души - ее доминанта - заключается в государственном инстинкте русского народа, или, что почти одно и то же, в его инстинкте общежития... Это свойство я бы назвал так: умение уживаться с людьми. Уживчивость, но с некоторой оговоркой: «не замай». При нарушении этой оговорки происходит ряд очень неприятных вещей - вроде русских войск в Казани, в Бахчисарае, в Варшаве, в Париже и даже в Берлине. Русскую государственность создали два принципа: а) уживчивость и б) «не замай»» (И.Л.Солоневич).
Особенно драматичными для русского человека оказывались времена разрушения государственности. Ибо сильное государство было для русских людей формой самосохранения и выживания в суровейших исторических условиях. Поэтому государственные институты имели большее, чем в Европе, значение на Руси: государство было каркасом жизненного космоса, было более сакральным в общественном сознании и более всеобъемлющим. Государство для русского человека есть «живое нравственное сообщество, организм солидарности, совместной жизни людей, вольной и справедливой: нравственно безликое государство может только возмутить его; он пытается привнести любовь в государство и в политику, он спрашивает о религиозном полномочии государства и, если такового не находит, готов отречься от него. Мудрому европейцу это может показаться наивным и детским, он лишь улыбнется и пожмет плечами. Русский же хочет знать, что право, государство, политика произрастают из глубины святых корней духа, предстают перед ликом Божиим, освящены любовью, связаны братством, требуют справедливости, являются своего рода одной большой семьею» (И.А.Ильин). Поэтому государственность воспринималась по преимуществу не как источник и блюститель закона, а как духовно авторитетный институт, венчающий традиционный жизненный уклад. Так воспринимались не все государственные институты, к которым могло быть достаточно критическое и негативное отношение, носителем государственной идеи была по преимуществу Верховная власть - монархия. При этом русское государственническое жизнеощущение не является тоталитаризмом - всевластием государства. В русском сознании государство - это не столько система принуждения и наказания, сколько инстанция отеческой защиты, мобилизующая через ощущение общенационального долга. Поэтому индивидуальные интересы всегда были подчинены нуждам мира, земли, государственного бытия.
Никакие цивилизационные новшества не могли выбить из русского человека патриархального ощущения единства родной земли, которая объединяет русский народ-семью. Об этом свидетельствует и «типичное для русского склада ума использование обозначений родственных связей при вежливом обращении к незнакомцам. Обращение вроде «отец», «дядя», «брат» и соответствующие слова женского рода - постоянно на устах русского простолюдина в разговоре, как со знакомыми, так и незнакомыми людьми. Из богатого запаса обозначений родственных отношений наиболее подходящее слово выбирается в зависимости от возраста или нравственного и социального облика того, к кому обращаются. Таким образом, вся социальная жизнь становится как бы расширенной семейной жизнью, и все взаимоотношения между людьми поднимаются до уровня кровного родства. Это имеет огромное значение для понимания русской общественной этики. Сельская русская община, или «мир», издревле основывалась не на кровном родстве, а на соседстве и общем землевладении. Тем не менее, «мир» воспринял от рода теплоту и патриархальность образа жизни. В идеале вся русская нация могла в старину рассматриваться как огромный «клан», или «род», отцом которого был царь» (Г.П.Федотов).
Государственный инстинкт русского человека делал его природным монархистом - стремящимся к созданию и воссозданию единодержавной власти, стоящей над сословиями и выражающей общенациональные интересы, подчиняющейся голосу религиозной совести. Без неизменного и невыбиваемого из народа тяготения к монархическому укладу русский народ не выжил бы, и русская государственность не просуществовала бы тысячу лет. Только монархической доминантой русского характера, а не заимствованиями, не навязыванием, не историческими условиями и не волей отдельных людей можно объяснить факт тысячелетней княжеско-царской власти. Русский человек должен «чувствовать себя в конфессиональном единении с главой государства; должен иметь во главе государства такого человека, которому требуется от народа любовь и доверие и которому народ имеет все основания оказывать любовь и доверие; тогда где-то в глубине души государство представляется русскому чем-то вроде великой семьи, Родина - матерью, царь или император - отцом; и это религиозное, выдержанное в патримониальном духе правовое сознание в ходе веков привело русское государство к монархической форме... Между царем и народом существовала, так сказать, религиозно-нравственная пуповина... Образ царя укреплял правосознание народа, а образ народа облагораживал и формировал правосознание царя» (И.А.Ильин).
Вместе с тем, двуполюсность русской духовности «ни в чем не ощущается так резко, как в вопросе о власти. Божье и Антихристово подходят друг к другу вплотную, без всякой буферной территории между ними: все, что кажется землей и земным, - на самом деле или Рай, или Ад; и носитель власти стоит точно на границе обоих царств. То есть это не просто значит, что он несет перед Богом особую ответственность, - такая тривиальная истина известна всем. Нет, сама по себе власть, по крайне мере власть самодержавная, - это нечто, находящееся либо выше человеческого мира, либо ниже его, но, во всяком случае, в него как бы и не входящее. Благословение здесь очень трудно отделить от проклятия» (С.С.Аверинцев). В больном состоянии царь-батюшка обращается отцом народов, самодержец милостью Божией становится тираном Божиим попущением, но монархический инстинкт неискореним в русской душе: «В русской психологии никакого анархизма нет. Ни одно массовое движение, ни один «бунт» не подымался против государственности. Самые страшные народные восстания - Разина и Пугачева - шли под знаменем монархии - и при том легитимной монархии... Многочисленные партии Смутного Времени - все - выискивали самозванцев, чтобы придать легальность своим притязаниям, - государственную легальность. Ни одна партия этих лет не могла обойтись без самозванца, ибо ни одна не нашла бы в массе никакой поддержки» (И.Л.Солоневич). Антимонархическое сознание сформировалось только в дворянстве и интеллигенции, которые приобрели его с потерей многих черт русского характера и с отпадением от Русской идеи.
Монархическое сознание продуцировалось и некоторыми свойствами национального характера, в частности эмоциональностью и страстностью одаренной натуры, которая нуждалась в источнике твердой волевой упорядочиваемости.
Поскольку верховная власть воспринимается русским народом более сакрально, чем в Европе, то преступления власти, то есть ее десакрализация, неизменно пробуждают в народе агрессивные стихии. В силу поляризации характера в народе «два начала - милосердие и жестокость - постоянно сменяют друг друга... Однако в душе православного народа милосердие и жестокость имеют разные права на существование. Для того чтобы проявления варварства не воспринимались самим народом как преступление, нужна санкция извне, «сверху». И уж тогда варварство выходит из под контроля даже того, кто дал первоначальную санкцию» (Г.А.Анищенко). Когда государство чрезмерно нарушало необходимые пределы власти и невыносимо давило (как при опричнине Ивана Грозного) или лишалось легитимности (как при убийстве Петра III, отозвавшемся пугачевщиной), либо слабело и рушилось (как в Смутное время), - разваливался авторитет не только ограничений, запретов и повелений, но и основных жизненных идеалов, - народ деградировал, рушил жизненный уклад и мстил всем и себе за это. При отсутствии сурового, но справедливого дисциплинирующего духовного авторитета народ впадал в смуту.
Но нарушал или разрушал охранительный государственный порядок всегда правящий слой, народ же отвечал на это русским бунтом. «Не приведи Бог видеть русский бунт - бессмысленный и беспощадный. Те, которые замышляют у нас невозможные перевороты, или молоды и не знают нашего народа, или уж люди жестокосердные, коим чужая головушка полушка, да и своя шейка копейка» (А.С.Пушкин). Какие качества русской души подразумевает Пушкин, когда говорит, что бунт русского человека - бессмысленный и беспощадный? Не беспощаден ли и бессмыслен всякий бунт всякого народа? Но, очевидно, у великого знатока человеческой души были основания выделить в этом смысле бунт русского человека.
Отчасти беспощадность бунтарства связана с долготерпением русского человека: «Русский народ очень терпелив и терпит до самой крайности; но когда конец положит своему терпению, то ничто не может его удержать, чтобы не преклонился на жестокость» (А.Н.Радищев). Чем больше сдерживается накапливаемая агрессия, тем сильнее ее взрыв, когда рушатся внешние и внутренние преграды для нее.
Необходимо учитывать и специфически русское переживание свободы как воли. Если западный человек стремится к завоеваниям формальных прав и свобод, зафиксированных юридически, то русскому человеку менее интересны внешние правовые свободы. Для него более ценен внутренний аспект свободы - как свобода внутреннего самоопределения, что возможно и в условиях внешнего закрепощения. Русский стремится к воле-вольной, по воле пожить, то есть к самореализации по органичной потребности сердца, а не по внешним предписаниям. Волевое самоопределение в органичных жизненных условиях, при наличии традиционных духовных авторитетов было ориентировано ко благу и поэтому играло роль мощного созидательного фактора. Западный образ жизни воспитывал правосознание: без осознания своих прав западный человек - индивидуалист по природе - не может самореализоваться, а без уважения к правам других он не сможет выжить, ибо погибнет в борьбе всех против всех на узких европейских пространствах. Суровая соборная русская культура воспитывала больше сознание долга, нежели прав, поэтому на Руси было слаборазвито правосознание. В итоге, разрушение традиционной системы авторитетов и ценностей при недостатке внутренней дисциплины правосознания - приводило к тому, что воля-вольная оборачивалась своеволием, разнузданием - освобождением от всяческих обязательств, ввергала страну в анархию и хаос.