УКРАИНА - РОССИЯ - ДОНБАСС: "За эту войну потом будет стыдно" (РЕПОРТАЖ)

Aug 21, 2014 02:15



Лагерь беженцев у пограничного пункта Гуково, Ростовская область. Бабушка с семьей бежали из Краснодона, здесь ее дети и внуки
Война пришла в Россию. Десятки тысяч беженцев с Донбасса, в больницах раненые мирные жители, ополченцы и украинские военные, бомбы в пограничных районах, перевалочные пункты для российских добровольцев. Корреспондент «РР» пыталась разобраться, что происходит в Ростовской области, - в том числе и в тот день, когда совсем недалеко был сбит малайзийский боинг с 298 людьми на борту
Максим - рослый молодой человек, по виду москвич, - мерит короткими шагами небольшое пространство комнаты. На кровати, накрытой покрывалом, лежит худощавый Алексей. Шмыгает носом: простужен. За столом у ноутбука спиной к ним сидит еще один молодой мужчина в темной футболке. Это гостиничный номер одной из турбаз Донецка Ростовской области.
- Я тогда был обвиняемым по «Болотному делу», в целом радовался за украинцев, когда им удалось скинуть коррупционный режим, - негромко говорит Максим. - Но когда начались антирусские настроения, поехал на Донбасс - помогать. Я даже не думал брать в руки оружие. Но когда увидел в морге Славянска ребенка… Ему было года три-четыре. Он там лежал с закрытым лицом… Я занимался эвакуацией из Семеновской больницы для душевнобольных. Там было 800 человек: кроме взрослых еще дети и порядка двадцати неходячих стариков. По больнице била «гвоздика», но нам удалось за четыре дня вывезти всех. Один пациент никуда не хотел уезжать, просил оружие, чтобы отстреливаться. И нам удалось с ним договориться - дали ему сломанный пистолет без патронов… Это братская война, и за нее потом будет стыдно. Шахтеры - они очень простые: видят, что их убивают, и убивают в ответ. А в России даже оппозиция разделилась на две части: на тех, кто поддерживает «русскую весну», и на тех, кто считает, что виноват исключительно Кремль, а террористов надо уничтожать… У меня лично в жизни все хорошо. Я из Твери, занимаюсь правозащитной деятельностью. А сейчас я пытаюсь защитить людей в Донбассе.
- У правозащитника другие инструменты работы, - говорю я, и в этот момент на меня оборачивается сидевший спиной - у него большие темно-голубые глаза.
- Ну, правда-то здесь может быть только с кулаками, - говорит Максим. - Если бы Киев пошел войной на Западную Украину, я пошел бы защищать людей там. Большая ошибка воспринимать добровольцев как посланников Путина. Я думаю, Путин сам схватился за голову, когда восстал юго-восток. Когда они изначально кричали, что будут защищать не только Крым, но и юго-восток, те им взяли и поверили… В Семеновке для меня все стало очевидным… Вот скажите, какой смысл бить по больнице, в которой одни душевнобольные и несколько раненых ополченцев? Позже я понял, что больница стояла на стратегической высоте. Они ее взяли. Сейчас там стоит их батарея. Вот мы, собственно, с Алексеем и эвакуировали больницу, - он кивает на соседа, который, лежа на кровати, теребит короткую рыжую бородку.
- Я русский националист, - представляется он. - Из Санкт-Петербурга. Считаю, что на юго-востоке сейчас выковывается новая русская нация, русский мир.
- А что такое русский мир? - Это ощущать себя русским. Говорить на русском языке. Понимать и разделять русскую культуру. Русский мир охватывает большие массы населения, которые этнически могут не быть русскими, но хотят принадлежать к этой культуре… Представление об ополчении как о простых рабочих в корне неверное, - гундося из-за простуды, говорит Алексей. - Те люди, что нас окружали в Луганске и Семеновке, наполовину простые рабочие, но остальные - бизнесмены, интернет-провайдеры, врачи.
- После мальчика в морге мы пришли в комендатуру Славянска, сказали, что мы из России, и попросили оружие, - говорит Максим, и голос его звучит даже лениво, но можно догадаться, что таким его делает стресс. - Нас спросили, хотим ли мы рыть окопы и умеем ли держать оружие.
- А вы умели?
- До этого только в тире стреляли, - отвечает Алексей. - В основном мы рыли окопы и ждали отступления. Два человека погибли, добровольцы.
- А сами стреляли?
- Да. В тех, кто корректировал огонь по больнице. Они подползали очень близко, и нам приходилось стрелять из автоматов, дабы…
- Он вообще боялся, - перебивает Алексей, - попасть в человека. Хотел, чтобы только ранило, а не убило. В туловище старался попасть, а не в голову. У них слишком большой страх перед ополчением, отсюда и жестокость.
- Разве армия может бояться ополчения?
- Когда пять человек гоняются за крысой и загоняют ее в угол, она может стать опасной для любого из них, - отвечает Алексей.
- Вы отдаете себе отчет, что вас могут убить? Уже сегодня ночью, - говорю я, и в этот момент сидящий спиной встает, переставляет стул к стене и садится на него ко мне лицом. Над стулом висят часы, по голубому циферблату которых проносится белый конь. Максим встает и снова начинает ходить. Алексей шмыгает носом. - Вас в лучшем случае загрузят в фуру, вы будете лежать там и вонять, пока вас не примет здесь какой-нибудь морг.
- Нам есть что терять, - отвечает Алексей. Сидящий на стуле не сводит с меня неподвижных глаз. - Жизнь - абсолютная ценность. Но есть ценности выше: свобода и национальная независимость.
- Просто мы чуть-чуть активнее, чем вся Россия, - вступает Максим, меряя шагами комнату. - Такие проекты, как Новороссия, привлекают самых активных, самых пассионарных людей. А на Игоря можете не смотреть: он у нас молчун. Он родом оттуда, главврач больницы в Славянске.
- По которой прямой наводкой клали минами, - говорит тот. - Я стоял, мне за шиворот сыпались стекло и шифер. Ничего, я вытряхнул и начал уводить людей в подвал. Ну, летят мины и летят. Как грачи, - он смеется.
- Зачем вы идете в Донецк? - обращаюсь к нему.
- Раненых спасать. Их будет только больше. Сейчас по городу ведутся артобстрелы такого класса, который застали наши деды и прадеды в 41-м и 45-м. Но когда свистит снаряд, ополченец знает: надо ложиться мордой в пол. А простой человек не знает, он стоит, - Игорь крутит головой в стороны, - и его срезает. Понятно, что женщин, стариков и детей никто падать не учил, поэтому много убитых гражданских.
- Так отдаете вы себе отчет в том, что вас там, скорее всего, убьют? - повторяю вопрос, и Максим возвращается на кровать.
- Если Россия не вмешается, убьют всех, определенно, - сомнамбулическим голосом сообщает он оттуда. - И это будет трагедия… Но почему должны гибнуть только ополченцы Донбасса, взявшие в руки оружие потому, что кто-то в России не сдержал своего слова? Да, я отдаю себе отчет в том, что то, что я до сих пор жив, - чудо.
- В Киеве вас называют террористами, - я поворачиваюсь к Максиму и Алексею. - Там говорят: если бы вы сидели дома, они давно бы закончили войну.
- Во-первых, это не территория Киева, - отвечает за них главврач. - Во-вторых, я гражданин Украины. А вы хотели, чтобы они сидели дома и наблюдали за массовым убийством ополчения? Киев - оккупант. И ту демократию, которая разрешила им кидать коктейли Молотова в «Беркут», я никогда не приму.
- Но если бы вы не вышли из Славянска и не заняли Донецк, в городе не было бы столько жертв от обстрелов, - говорю я.
- Куда катится этот мир… - отзывается врач. - Скажите, что для вас самое ужасное?
- А что для вас самое ужасное?
- Для меня - когда бьют по домам из гаубиц и дети плачут. А ты ничего не можешь сделать… Мы переносили детей-инвалидов. Но понимаете, в чем проблема? В том, что тело у меня маленькое, я все равно собой всех не закрою. А каждого нужно было нести 150 метров до пищеблока.
- Украинская армия действует как не на своей земле, - произносит Максим.
- Но нам удалось из Славянска выйти, - продолжает спокойно врач. Он сидит, скрестив руки на груди. - Были люди, которые вызвались нас прикрывать. Они принесли себя в жертву. А вы хотели, чтобы нас всех убили ради того, чтобы спасти Донецк? Во всем, получается, мы виноваты? А вы знаете, за что Христа распяли? Он принес себя в жертву ради людей. А вы думаете, его жизнь стоила жизни тех людей?
Трое остаются в маленьком гостиничном номере. Скоро стрелка добежит до того часа, на который назначен переход границы.
Едем на машине Максима. Она дорогая и внушительных размеров. На выезде из Донецка встречаем колонну военных грузовых машин. За ней идут несколько бэтээров. Через десять минут у обочины дороги, ведущей в Ростов, видим танк, накрытый зеленой сеткой. Рядом несут дежурство двое военных.
- Куда идет техника? - спрашиваю я, выходя из машины.
- Перемещается вдоль границы, - выходит из тени дерева один из военных. - А вообще она стоит тут и никаких границ не переходит. Никаких захватнических планов мы не вынашиваем. Охраняем свою границу.
- А вы с вашей техникой хотели бы оказаться за границей?
- К сожалению, - отвечает он, усмехнувшись, - наши желания не всегда совпадают с приказами руководства. Наша задача пока стоять тут.
* *
Гуково
Дорога идет вдоль помрачневших перед закатом полей с подсолнухами. На горизонте видна редкая лесополоса. За деревьями стоит несколько российских боевых машин. Сотрудник одной из общественных организаций по сбору гуманитарной помощи Сергей везет меня в лагерь к беженцам. В бардачке два до отказа забитых рожка карабина. Все заднее сиденье занято коробками и мешками с гуманитарной помощью.
- Алло, - отвечает на звонок Сергей. Из трубки слышен рыдающий женский голос. «Она до проводника, наверное, не доедет! - плачет женщина в трубке. - Телефон у нее недоступен! Они ее повязали». Сказав в трубку: «Подождем», Сергей обращается ко мне:
- Ее дочь живет в Краматорске. Сегодня ночью наш проводник должен был перевести ее через границу. У нее бойфренд в ополчении. Она готовила им еду.
Сбоку от дороги голубыми и оранжевыми палатками показывается лагерь. Одновременно слышатся звуки далеких орудийных залпов.
Из ближайшей палатки доносятся электронные звуки взрывов и перестрелки - мужчина играет на ноутбуке в стрелялку. В другом углу сохнут на веревке детские пеленки. К голубому тенту приколота икона Серафима Саровского. На лежаке сидят женщина и двое мальчиков. Еще одна с грудным ребенком - напротив. В полутьме выделяется красная, похожая на пионерский галстук косынка на седой голове старухи. Она сидит в цветастом халате на краю лежака и, держась руками за большую грудь, раскачивается так, будто в груди у нее ноет и болит.
- Мы из Краснодона, - говорит она. - Это все мои дети и внуки, - обводит загорелой рукой мрачных обитателей палатки. Их лица темней и угрюмей, чем лик Серафима.
- Ой, как хорошо там стреляют… - говорит женщина.
- Стреляют страшно, - не отрываясь от экрана, вставляет мужчина в шортах.
- Бригадир, иди поешь, - обращается к нему один из братьев.
- Щас, щас… - отзывается тот. - Сегодня самолеты летали, знаете? - на секунду вскидывается на меня. Дети, как увидят, тикают прятаться. Цельный день сегодня летают самолеты. Дальше будет страшнее, - звонко заявляет он, и мать тяжело вздыхает, словно подавляя новый приступ тягучей боли в груди. - Мы туда возвращаться и не думаем. Надеемся, что что-то изменится, но навряд ли.
- А в Красном Партизане мы вообще попали под бомбежку, - говорит мать. - Потом танки пошли, снайпера. За землю они все это делают. За землю.
- Правильно, - отзывается ее сын. - Только земля им без нас нужна. У нас 11 мая прошел референдум. Законный. Мы от них отделились.
- Я хотела, чтобы все мои дети выросли работящими, - говорит мать, раскачиваясь. - А теперь просыпаюсь, и как мне смотреть на это? Мы нищие, ни-щи-е. Но ничего, жизнь дороже. Главное - что все живы.
- Ничего, мать, - мужчина захлопывает ноутбук. - Уедем все в Тюмень. Там война нас не достанет.
* *
Красный Сулин
Сергей останавливает машину у входа в общежитие, где его уже поджидает группа мужчин, женщин и детей.
- Им тут жрать нечего, - успевает сказать он прежде, чем распахивается дверца машины. - Тут в мешке есть игрушки, - обращается к детям, выгружая из машины помощь. Дети обступают мешок.
Длинные коридоры, покрытые истертым серым линолеумом. Кое-где на столах выложена гуманитарная помощь - неновая детская и женская одежда. Возле кухни толпятся женщины, две с детьми на руках.
- Девятого числа была первая бомбежка в Петровском районе Донецка, мы все как раз оттуда, - говорит темноволосая женщина в цветастом сарафане.
- И вы не жалеете, что поддержали ДНР? - спрашиваю их. - Ведь вам пришлось убегать из города.
- Конечно, нет! - отвечают хором. - Мы наше ополчение и отсюда поддерживаем и надеемся, они это чувствуют. Порошенко сказал: «Даже за глоток воды ополченцу будут расстреливать». А мы их кормили и помогали.
- А я еще и на блокпосту с ними стояла! - говорит самая взрослая женщина с короткой стрижкой.
- Даже дети сепаратистов теперь сепаратисты! - кричит другая, молодая и голубоглазая. На футболке у нее нарисовано сердце, пронзенное двумя стрелами. - Вот ребенок, ему восемь месяцев! Познакомьтесь - сепаратист!
- А почему вы не попросили своих мужчин сложить оружие? - спрашиваю их.
- А почему они должны? А нас спрашивали, хотим ли мы Майдан?! Хотим ли мы в Евросоюз?! Они нам что сказали? Ваше дело работать, наше - политика. Пусть уйдут с нашей территории! После того, что сделала украинская власть, ни о каком «в составе Украины» не может быть и речи! Они нас бомбят! Вы знаете, что они! нас! бомбят!
- Но говорят, что по вам стреляют сами ополченцы, - произношу я.
- Ага! - женщины сходятся тесней. - Значит, они нас и защищают, и обстреливают одновременно?! Больше всего наших ополченцев гибнет, когда они пытаются отвести удары от нас! Они вызывают огонь на себя! Наши мужчины защищают нас! И если бы у киевлян были такие мужчины, они бы ими гордились так, как мы гордимся своими!
- Вот я вышла замуж в 96-м году в село в Ивано-Франковской области, - говорит женщина в сарафане. - Я только вошла в дверь, и первое, что я услышала: «О, москалька недорезанная». Никогда! Никогда между нами не было дружбы, мы просто не лезли друг к другу. А Россия, говорили, нам враг! Но почему же это так получается, что у врагов нам комфортней, чем у себя на родине?! Я развелась, потому что с бандерой жить не хочу. Чтобы я перестала разговаривать на русском, мне пришлось и в подвале посидеть. А вы думаете, мы шутим?
- Это моя дочь, - говорит пожилая. - Свекр ее держал, а муж бил. А у нее маленькое дите на руках!
- А я им сказала: «Как разговаривала на русском, так и буду! И дите мое будет! Еще и ненавидеть вас будет!»
- И что дите? - спрашиваю ее.
- Ненавидит отца и деда?
- Это я, - говорит темноволосая девочка-подросток, краснея от стеснения. - Да, я их ненавижу, - нежным шепотом добавляет она.
- Может, вам просто с мужем не повезло? - спрашиваю женщину.
- И со всем селом? - отвечает за нее мать. - И с участковым? К сожалению, этого уже не искоренить. Скажите… - она переводит дыхание, - а за что ей их любить? Они бомбят, сюда в лагерь вот такие осколки прилетают - ребенок от страха сознание потерял, - говорит она, и девочка снова краснеет. - А как они с мамой со школы бежали, когда бомбить начали?!
- У вас, наверное, сын в ополчении, - говорю я.
- Да! - она выставляет грудь вперед, словно желая сказать: «На! Расстреливай!» - Есть! Есть у нас там сыновья! - она бьет себя в грудь. - И я сама была на баррикадах! И если бы мне дали в руки автомат, я бы пошла с голыми руками и хоть одного б убила. Они говорят, что наши ребята нами прикрываются. А мы сами против их воли лезли на баррикады, чтобы их собой закрыть!
- И мужья у нас там есть! - говорит голубоглазая женщина. - И  единственное, что мы сейчас можем сделать для них, - это молиться. А меня, знаете, что больше всего потрясло?! - она кричит в полный голос, тряся уснувшего ребенка. - Когда Верховная рада встала и в ладоши захлопала, узнав, что Одессу… спалили!!! Как с ними жить?! …Никогда не забуду, - она теребит пальцами сердце на футболке, плачет. - Я не для того их родила, чтобы их разбомбили. Я их для счастья, для радости родила, - наклоняется над ребенком.
- Я была против референдума, - говорит молодая женщина в очках и синей футболке. У нее тихий голос, до сих пор она молчала. - Но когда я увидела, что случилось в Одессе, я сказала: «Нет, на Украине больше не хочу жить никогда».
- Мы для них люди второго сорта, - отрезает пожилая.
- Нет. Но они думают, мы страдаем оттого, что русские пришли и нас захватили, - говорит женщина в очках. - И даже президент сказал, что на русском будете разговаривать только в туалете у себя дома. А я хочу на русском говорить.
- Демократия! Они мне указывают, на каком языке разговаривать! - выкрикивает пожилая.
- А кем вы работали? - спрашиваю ее.
- Я литейщица. Делала детские машинки и танки. У нас в Донецке большая фабрика. Мы все тут рабочие. Я сама заработала на две квартиры и дачу. И ни в какую заграницу ехать не хочу.
- Может, вам стоило просто поговорить друг с другом: востоку и западу? - спрашиваю их.
- Мы хотели, но они от нашего имени стали говорить с Ахметовым, - говорит женщина в сарафане. - А кто такой для нас Ахметов? Олигарх, который недоплачивает шахтерам зарплату? Единственное, что мы можем сейчас сказать женщинам Западной Украины: приезжайте и забирайте своих сыновей и мужей. Не бойтесь. Мы вас не тронем. Вы знаете, сколько ваших не вернется домой? Они там прикопанные лежат. А вам рассказывают сказки, что там нет мобильной связи… А если у нас ничего не получится, мы отойдем и залижем раны. А если наших мужчин уже не будет, мы возьмем оружие и сами пойдем туда.
Теперь она раскладывает пышное цветастое платье на кровати. Обвивает его широким розовым кушаком.
- Я купила это платье в Донецке для дня победы, - говорит она. - Еще не надевала, даже бирку не сняла. Жду. Когда наши победят, я надену это платье и побегу в Донецк. В этот день я буду радоваться, петь и прыгать. Донецк - город роз, - гладит пальцами розы, нарисованные на платье. - А пока я буду его хранить и до дня победы ни разу не надену.
Ее мать и дочь смотрят на нее. В глазах матери появляются слезы. Она оттягивает ворот своего халата и смотрит туда.
Ночью Сергей ждет сигнала от проводника, готовый перейти границу и забрать с рук на руки беженку из Краматорска, за которую просила ее мать. Ночь в Красном Сулине выдалась темная, разбавленная автоматными очередями. Проводник дает отбой. Девушка недоступна.
* *
Ростов-на-Дону
За длинным столом сидит казачий атаман. Ему лет сорок. Челка выстрижена квадратом. Рядом с ним бледный мужчина в защитного цвета куртке, Олег.
- Я хочу, чтобы вы понимали, что такое переправка добровольцев, - говорит атаман. - Но давайте сначала вернемся к семнадцатому году. Волгоградская, Ростовская, Луганская область и часть Донбасса - это земля войска Донского. При коммунистах ее порезали на куски. Казаков разбросали по свету.
- И как в случае победы вы оформите это?
- Речь о захвате земли вообще не идет, - говорит Олег. - Мы не за землю бьемся. Мы боремся за то, чтобы просто сохранить в себе человеческое. Мне 36 лет. Я был пионером. Личный состав ополчения ДНР и ЛНР - это как раз такие люди. В бой идут одни старики.
- Просто за державу обидно, - произносит атаман.
- Найдите современного человека, которому можно сказать: «Нужно идти останавливать фашистские танки. Там за городом - колонна». Он у виска пальцем покрутит. А я там был. И те добровольцы, которые со мной были, - они понимали, зачем пришли. Другое дело - нехватка у них военных знаний. Знаете, какими учебниками ополченцы пользуются? НВП за 1980 год.
- К нам из Белоруссии приехал парень, - говорит атаман. - Спрашиваю: «Как на нас вышел?» Говорит, приехал своим ходом, но знал, что казаки обязательно каким-то боком с этим связаны. Просто пошел в церковь и спросил у батюшки, как вас найти.
- Вы наемник? - спрашиваю Олега. - Вы получаете деньги?
- Нет, у меня гражданская профессия. Я кладу плитку. Сейчас у меня ранение, тяжелое. В грудь навылет. Задето легкое, ушиб сердца. Мы держали перекресток - Алексеевка, Дмитровка, Саур-могила. Четыре километра абсолютно ровной земли. Единственный путь на Снежное - наш перекресток. Никогда бы не подумал, что мне придется по немецким траншеям рыть окопы. Никогда б не подумал, что столкнусь в бою с настоящими фашистами. Они убивают, насилуют, душат и вешают женщин и детей.
- Сейчас в информационном пространстве гуляет много мифов, - говорю я. - Вы лично видели то, о чем рассказываете?
- Да, через мою позицию девочку провезли - пятнадцать лет, изнасилована и задушена. А вы знаете, что по Северскому Донцу люди утопленные плавают? Война, - он отворачивается и кривится в усмешке, - вы, наверное, не представляете себе, что это такое. И многие не представляют. Когда бомбардировка населенного пункта и женщина идет по улице, ты ей кричишь: «В укрытие!» А она отвечает: «Мне на работу надо». - «Да нет больше твоей работы! Нет там больше ничего!» А когда дома начинают складываться? Вы знаете, что это такое? Вы себе представить не можете, - он ударяет мобильным телефон по столу, - каково это, когда дома складываются в хлам…
- Но вы забываете, что не все хотели установления ЛНР и ДНР. И тем более не все хотят в окопы.
- Вот закончится война, пусть проголосуют. А пока бомбят нас всех - и тех, кто хочет, и тех, кто не хочет. В ополчении много местных мужчин, которые готовы были с зажигательной смесью и палкой с гвоздями на танки бросаться.
- Послушайте, - останавливает Олега атаман, - вы как себе представляете переправу добровольцев через границу? Под покровом ночи ползком по траве, обдирая колени, под колючей проволокой с позывными: «О-о-у-у»? Такого не бывает. У меня в Луганске родственники. Я подхожу на блокпост и подаю паспорт. Не пропустить меня у российских пограничников оснований нет. А украинских там самих уже давно нет. Под Луганском  их приняли местные казаки. Переодели во что было. У них огромный недостаток в разгрузках и амуниции. Бывает, сидят пятьдесят человек, у них десять автоматов на всех и два охотничьих ружья. В Донецке с вооружением попроще: там взяли склады с вооружением.
- У добровольцев большие потери? - обращаюсь к Олегу.
- Нет, у нас только один парень погиб из Таганрога. А во время движения отсюда туда потерь не было. Только в бою. 70% из тех, кто идет в ополчение добровольцами, - это казаки. Остальные русские.
- Вы же должны понимать, - вступает атаман, - что кому-то просто выгодно говорить о высоких потерях ополчения. Рассказывают, что у нас и под Славянском в озере тысяча трупов лежит. Вы хоть одну фотографию видели? А наемником, кстати, считается тот, кто, зайдя на территорию другого государства, воюет за зарплату, превосходящую зарплату рядового солдата. А если учесть, что основная масса туда идет, даже не представляя, что будет есть… Вы знаете, когда мы были в Крыму, вопрос о питании вообще не стоял. Бабушки и простые люди столько всего несли на блокпосты, что у нас каждый день был шведский стол.
- А вы не считаете, Олег, что, находясь там, вы подставляли местных жителей? - спрашиваю я.
- Я не ушел оттуда, я эвакуировался по ранению, - отвечает Олег. - Мы ушли, чтобы вернуться. И погнать тех, кто взял Славянск, так, чтобы перестали даже смотреть в сторону юго-востока. Ну… я не знаю, как вам понятней объяснить. Мы в городе не деремся. Мы дрались в Славянске на блокпостах. В Краматорске блокпосты стояли в 15 километрах от города. Но огонь все равно велся по жилым массивам.
- А он туда пошел без страховки и зарплаты, понимая, что может вернуться без рук, без ног и всю жизнь через марлечку кушать, - говорит атаман.
- Каково процентное соотношение местных ополченцев и добровольцев?
- Процентов двадцать - добровольцы. Ну, тридцать - это потолок, - отвечает атаман. - И опять же те, кто туда заходит, не сидят там до упора. У кого-то отпуск заканчивается, кто-то разочаровывается, кто-то ранен, кто-то устал.
- А если я вам скажу, что не буду рыть окопы? - поворачиваюсь к Олегу.
- Такого, девушка, не бывает, - отвечает он. - Вы когда-нибудь со смертью разговаривали? Вот сейчас вы с ней разговариваете.
- То есть вы смерть?
- Да, я смерть, и у меня серые глаза, я красивый парень. Но я твоя смерть… Вот это там многие люди понимают. Это вам здесь хорошо и уютно сидеть. А там чувства обостряются до животного уровня. Потому что вы стоите рядом с хищником.
- Для того чтобы я почувствовала в вас смерть, вы должны были убивать, - замечаю я.
- Я убивал. Много, мало, но мне хватило, - стучит телеграфом. - Любой военный на гражданском языке - кто? Серийный профессиональный убийца. Давайте говорить правду. Я не верю в принципиальность человека, когда вокруг него мертвецы… Нас просили: «Проведите меня под конвоем. Я вам дам экскаватор. Лишь бы все видели, что вы меня заставили». Все как рассказывал дед о 41-м. А если вы хотите поговорить о контакте нацгвардии с мирным населением… Вы знаете, что у них изнасилование не наказывается? А у нас за изнасилование расстрел. Выводят и расстреливают.
- Кто?
- Особый отдел, сформированный из местного населения… В 42-м атаки Красной армии на Саур-могилу не увенчались успехом: за полгода была расстреляна вся 25-я дивизия. Сейчас мы воспользовались укрепрайоном немцев. По немецким окопам мы выкапывали наших бойцов и немцев, выбрасывали кости и занимали окопы. Это война. Все очень прагматично. Вот он лежит, погибший 72 года назад, а вот твой товарищ раненый, и ты знаешь, что, если ты кости быстрей не выбросишь и не окопаешься, точно так же положат половину твоего подразделения! К чертовой матери! Мне б прощенья просить не у скелетов, а у наших пацанов, убитых из-за того, что мы не успели закрепиться до конца! …И я тоже был всегда против убийства мирных жителей, даже когда воевал в Чечне, - он вздыхает, и кажется, что слышно, как пропускает воздух пробитая в его легком дырка. - Тот парень из Таганрога - он сам вызвался прикрывать наш отход. Ему было 24 года… А давайте я никому не позволю прикрывать! Пусть погибнуть все! Надо сказать большое спасибо тем людям, которые построили мемориал Саур-могилы. Они сохранили многие жизни одним тем, что не пожалели бетона. Мы прятались за барельефы, на которых выбиты имена погибших при штурме этой высоты в Великую Отечественную.
* *
Бетонный навес автобусной остановки. Здесь собрались мужчины в шортах. Рядом с будкой, скрестив руки на груди, стоят еще трое. У одного на шее болтается бинокль. Поодаль припарковано несколько машин. Все смотрят в одном направлении - вперед. Впереди поле, желтое от подсолнухов. За ним низина. И вот в этой низине сквозь увеличительные стекла бинокля хорошо видны таблички: «Внимание! Государственная территория Украины». За табличками дым. Из него вылетают красные круглые вспышки, похожие на кометы.
- Во хохлы дают, - усмехается один из мужчин. - Стреляют прямо на Сауровку.
Чуть дальше холмы. Один из них - с высоким штырем посередине - Саур-могила. По эту сторону границы летает белая бабочка. Блеет коза.
- Нацгвардейцев, говорят, погнали, - замечает другой. - И они пошли по своим минным полям. Хохлы ж мины кладут, а карты не рисуют.
- А сколько рвов на границе с нами накопали? По три метра насыпи. А так, все под богом ходим. Сколько уже животных на нашей территории поубивало этими снарядами.
Подъезжают еще две машины. Из них вываливаются местные с биноклями. Столб дыма перестает посылать в небо огненные вспышки. Видно только, как дымится орудие, хотя само оно скрыто в низине.
- А что, кина не будет? - разочарованно спрашивает один из подъехавших.
Покосившись на него, атаман садится в машину. Следующую остановку его внедоржник делает на перекрестке. Там за деревянным столом под навесом сидят с десяток молодых мужчин в камуфляже.
- Чем мы тут занимаемся? - спрашивает сотник, топорща седые усы.
- Обкатка тут у нас летняя. Хлопцы не должны забывать, что такое автомат.
- Тут поблизости от вас стреляют… - начинаю я.
- Где? - сотник выпучивает на меня голубые глаза и обводит взглядом казаков. - Хлопцы, у нас тут стреляют? - хлопцы отрицательно качают головами. - То на Украине. То хохлы меж собой разбираются. А зачем мне Украина? Когда к нам придут, тогда и будем разговаривать. У нас достаточно казаков, чтоб под ружье поставить. Хлопцы?
- Любо! Любо! - поддерживают они.
- А вы чего от нас услышать желали? Что они нацгвардия, а мы белая гвардия? Винтовку наперевес и сейчас побежим на ту сторону? Не-ет.
- Боюсь, вы мне не всю правду говорите, - произношу я.
- Ой-й… - сотник снова топорщит усы. - Боже сохрани. А зачем оно мене нужно?
- Да переживаем мы! - сдавленно говорит один из казаков. - Конечно, переживаем за людей там!
- Хлопцы! - успокаивает его сотник. - Это чужое государство, пусть они сами разберутся. А России не надо за всех страдать и умирать. Вы посмотрите, как наши бабушки по поселкам живут. Не лучше этих беженцев. А тут он беженец: белые носочки, шортики, маечка. А я так скажу, - хмурится он, - жинку до границы сопроводил, родненький? Поцеловал на переходе и - туда, за своим счастьем, - машет в  сторону Украины.
- Вы прекрасно знаете, что казаки уходят добровольцами, - говорю я. - Это факт, и не надо его отрицать.
- Тю-ю. Кто вам такое говорит?
- Я это знаю. И вы знаете.
- Тогда давайте я скажу, как вижу эту тему. У нас много родственников на той стороне, по приграничью. И ему, когда он смотрит эти передачи, эти куски мяса, что показывают… У него там тоже что-то щемит. И он идет брату своему помочь. Это кровное. Хлопцы, я что-то не так говорю?
- Любо! Любо! - отзывается стол.
- А зашел я в лагерь и первое, что увидел, - три беженца стоят. Гогочут как кони. А на них пахать нужно. Ну чего вы оттуда убежали? Бейтесь там за свое будущее. Или вы ждете, когда Путин войска введет и на нас навалятся Европа с Америкой? Тоже не алле. Хлопцы?
- Любо!
- Значит, вы собираетесь идти на конфликт с беженцами мужчинами?
- Трение уже пошло! - выкрикивает кто-то из казаков.
- Хлопцы… - предупреждает сотник. - Трений не будет. Не допустим. Но почему наши должны гибнуть?
- Может, потому что они сами вызвались?
- Родственникам помочь. Казак туда идет отомстить за своих или защитить их! Всего лишь. А Западной Украине я бы передал непечатное: «Сидели б вы в своих елках и не совались бы никуда! Хотите отделиться - живите в Европе! Кому эта шушера нужна?»
- Любо! Любо!
- А зашли в тупик - выпрямляйте свое положение. Мы гостей всегда примем. А то как получается? Люди бегут сюда, а их с той стороны расстреливают, как куропаток. Наши хлопцы бегут туда, - кивает на своих, - их собой прикрывают. И тащат на нашу сторону. И вы прекрасно знаете, что вчера мы и украинских погранцов приняли - в наши госпиталя. Я что-то не так говорю, хлопцы?
- Да чем не так? Все так!
- Придется нам западенских солдат спасать - будем и их спасать, - продолжает сотник. - Не вопрос. Потому как если он побежал, бросив оружие, значит, нас о помощи попросил. И вот когда он бежит безоружный, то он такой же, как и я.
- Любо!
- Мы его примем и помощь всякую окажем. Но кто придет сюда с автоматом, тот тут и поляжет, - он снова обводит хмурым взглядом своих хлопцев.
* *
Внедорожник едет по полю с подсолнухами. Желтые головки цветов тяжело бьются о машину. Выходим. Перед табличкой, предупреждающей, что дальше территория Украины, выкопан глубокий ров.
- Мы проехали двести километров. Граница - тысяча километров, - говорит атаман. - Поля тут нехоженые, следов от гусениц нет.
Вдалеке слышится гул.
- Кажется, самолет! - говорю, поднимая голову. Но небо чистое.
Через несколько секунд гул замирает. Время - между четырьмя и пятью часами дня 17 июля. Сбитые подсолнухи неподвижной шеренгой застыли на земле.
Марина АХМЕДОВА

«Русский репортер» №28-31 (359) 24 июля 2014
http://expert.ru/russian_reporter/2014/31/za-etu-vojnu-potom-budet-styidno/
ФОТОРЕПОРТАЖ: http://expert.ru/russian_reporter/2014/31/za-etu-vojnu-potom-budet-styidno/media/243204/#anchor-1

Донбасс, война, Украина, репортажи

Previous post Next post
Up