Oct 09, 2006 11:58
вспомнилась моя тсарая школа..где кабинет музыки состоял из четырех стандартных кабинтов плюс крыша и чердачное помещение..как мне казалось все это соединили и сделали сдоровый зал...поднимаешься по лестнице..открываешь дверь и оказываешься наверху большого зала...ты можешь пройтись по верхнему ярусу..который представяет собой балкный с портретами великих композиторов или спуститься вниз, но тогда уже огромная люстра будет висеть над головой и рояль и парты..и канделябры со свечками..и наша руководительница строгая женьщина мне иногда казалась она какойто графиней или княжной..по крайнй мере..она учила нас навать Баха и Бетховена с полутона..именно благодяря ей я многое узнала и полюила..и арию герцога "Сердце красавицы"..когда приезжал пузатый тенор к нам в москву и биеты стоили так дорого что зал был полупустой..а за кремлевской стеной высыпали зеваки и я в том числе..я видела его изумленое лицо когда он кинул взгляд в зал а там пустота...он же не знал что при звуках этой арии я стояла затаив дыхание гдето за стенами кремля....
Однажды поню на музыке наша преподаватель устроила вечер любви..
мы учли песни..."История люви"..и каждому помимо песен дали стихи о любви..а мне..про дружбу..как всегда..я поню так расстроилась плакала..но меня мои старшие товарищи насильно..дада насильно накрасили одели и впихнул в зал...там горели свечи и отбелески устраивали языческие пляски на картинах композиторов...все были в платьях..хороший был вечер..волшебный..)
А тут просто увидела "Ольховую сережку"и вспомнила про то что мы ее тоже учили...
Евгений Евтушенко
ОЛЬХОВАЯ СЕРЕЖКА
Д. Батлер
Уронит ли ветер
в ладони сережку ольховую,
начнет ли кукушка
сквозь крик поездов куковать,
задумаюсь вновь,
и, как нанятый, жизнь истолковываю
и вновь прихожу
к невозможности истолковать.
Себя низвести
до пылиночки в звездной туманности,
конечно, старо,
но поддельных величий умней,
и нет униженья
в осознанной собственной малости -
величие жизни
печально осознанно в ней.
Сережка ольховая,
легкая, будто пуховая,
но сдунешь ее -
все окажется в мире не так,
а, видимо, жизнь
не такая уж вещь пустяковая,
когда в ней ничто
не похоже на просто пустяк.
Сережка ольховая
выше любого пророчества.
Тот станет другим,
кто тихонько ее разломил.
Пусть нам не дано
изменить все немедля, как хочется,-
когда изменяемся мы,
изменяется мир.
И мы переходим
в какое-то новое качество
и вдаль отплываем
к неведомой новой земле,
и не замечаем,
что начали странно покачиваться
на новой воде
и совсем на другом корабле.
Когда возникает
беззвездное чувство отчаленности
от тех берегов,
где рассветы с надеждой встречал,
мой милый товарищ,
ей-богу, не надо отчаиваться -
поверь в неизвестный,
пугающе черный причал.
Не страшно вблизи
то, что часто пугает нас издали.
Там тоже глаза, голоса,
огоньки сигарет.
Немножко обвыкнешь,
и скрип этой призрачной пристани
расскажет тебе,
что единственной пристани нет.
Яснеет душа,
переменами неозлобимая.
Друзей, не понявших
и даже предавших,- прости.
Прости и пойми,
если даже разлюбит любимая,
сережкой ольховой
с ладони ее отпусти.
И пристани новой не верь,
если станет прилипчивой.
Призванье твое -
беспричальная дальняя даль.
С шурупов сорвись,
если станешь привычно привинченный,
и снова отчаль
и плыви по другую печаль.
Пускай говорят:
«Ну когда он и впрямь образумится!»
А ты не волнуйся -
всех сразу нельзя ублажить.
Презренный резон:
«Все уляжется, все образуется...»
Когда образуется все -
то и незачем жить.
И необъяснимое -
это совсем не бессмыслица.
Все переоценки
нимало смущать не должны,-
ведь жизни цена
не понизится
и не повысится -
она неизменна тому,
чему нету цены.
С чего это я?
Да с того, что одна бестолковая
кукушка-болтушка
мне долгую жизнь ворожит.
С чего это я?
Да с того, что сережка ольховая
лежит на ладони и,
словно живая,
дрожит...
1975
Евгений Евтушенко. Мое самое-самое.
Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.