ГРАМУЛЕЧКА

May 26, 2013 10:25

Оригинал взят у slavikap в ГРАМУЛЕЧКА
Оригинал взят у suzemka в ГРАМУЛЕЧКА


Я шел к вокзалу. В рюкзаке лежал шмат сала, три банки варенья, фотокамера и бутылка самогона. Нормальный культурный набор сельского интеллигента. С таким набором - хоть куда.

«Москвич», было обогнавший меня, неожиданно остановился и начал сдавать задним ходом. «Бить будут», - приветливо мелькнуло в голове. Давно не мелькало. Я остановился. Из-за руля «Москвича» вылез Вовка и, широко растопырив руки, пошел ко мне, улыбаясь золотым зубом. «Обнимать будут», - мелькнуло-2.





Обнимал меня Вовка даже не по-дружески, а как-то по-хозяйски, словно неплохого, но незнакомого коня. Пока он это делал, с пассажирского сиденья вылезла его баба и мелкими деловыми шажками двинулась к багажнику.

Однажды я с ней уже встречался. Мы тогда пили на опушке и она, как человек хорошо знающий меру, после первой, максимум, второй или третьей пол-литры сказала:

- Ну, мне больше нельзя, я на пятом месяце.

Этим она мне сразу тогда понравилась. Таких хороших женщин вообще немного.



Мы с Володькой обнимались и любовались друг другом минуты две, а она в это время чем-то шерудила в багажнике, засунувшись в него наполовину. «Выпивать будем! - догадался я, глядя на торчавшую из багажника ситцевую попу, - не за домкратом же она туда полезла!»

Наконец Вовка почуял спиной, что всё уже готово и сказал: «Ну, давай по грамулечке за встречу!»

На дне багажника лежала газета, на ней тарелки, стаканы, на тарелках - колбаса, сало, огурцы с помидорами, в стаканах - самогон. Вовкина баба скромно стояла столбом в сторонке как придорожный метрдотель.

- В Москву? - спросил Вовка, брызгая в меня помидором.

- Угу, - кивнул я, пуляя в него огуречными семечками.

Мы вытерлись и снова обнялись.

- День рожденья у меня, - сообщил Вовка, - хлопцы шашлык делают. Поехали с нами на речку?

- Поехали, - сказал я, опять принимая стакан, - ничего Москве без меня не сделается...

- Молодец! - кивнул Володька. - Да и что там, на том вокзале делать? - на Люсю смотреть?



Люся - наша местная сумасшедшая. Сто лет назад она влюбилась в проезжего геолога. Или в полярника. А, может, - лейтенанта. Сейчас никто точно не знает, а сама Люся уже и тогда не помнила. Лейтенант этих геологических полярных войск образовал с Люсей молодую крепкую семью на одну ночь. А утром уехал, пообещав телеграммой вызвать Люсю к себе на свой военный полюс.

Люся, ожидая телеграмму, сошла с ума. Сначала она ходила на почту, но там ничего для нее не было.

- Жди, дура такая! - сердобольно говорили Люсе бабы на почте.

Тогда Люся собрала котомки и пошла на вокзал. Всем встречным она объясняла, что лейтенант прислал ей билет и что она уезжает к нему с вещами. «Ну, дай вам бог богатства и детей много», - говорили встречные. Люсе это понравилось и она захотела слышать эти слова снова и снова. Так она и повадилась вечерами ходить на вокзал.

Год шёл за годом, пятилетка за пятилеткой.

- Уезжаешь, Люся? - спрашивали её.

- Билет мне прислал! - расцветала Люся, в доказательство своих слов встряхивая котомками.

- Ну, дай вам бог детей и богатства, - говорили ей.

В котомках теперь лежали старые, совсем истрёпанные вещи. Платье ситцевое, туфли-лодочки с дырявыми рассохшимися подошвами, бутылка с водой и подушка, на которой давным-давно спал одноразовый Люсин муж.

- Ну, счастливо, Люся! - по-прежнему говорили ей люди. - Устроишься - напиши.

Люся радостно кивала. Ни в лодочки эти, ни в платье с горохом она уже не влезала: старая, толстая, чего там! Лейтенант, поди, и не узнал бы. Так что даже хорошо, что Люся не помнила, к кому она каждый вечер уезжает...

- По-прежнему на вокзал ходит? - спросил я.

- А куда она денется? - ответил Вовка.



...Я и Вовка дружим с детства. Вместе закончили школу. Вместе получили права. Вместе нас призвали в армию. Вместе мы туда и поехали.

- Смотри, как я скажу, так и делай, - предупредил меня Вовка, когда нас везли в Брянск на сборный пункт. - Без меня не дёргайся. Со мной не пропадешь.

Вокруг играли гармошки и гитары. Электричка раскачивалась больше чем надо. Наливали даже машинистам. Наливали ментам, которые подсаживались нас успокаивать. Менты быстро успокаивались и, плюясь в рации, кричали начальству:

- Да спокойно всё, говорю!  Именно шо общественный порядок. Нормальные хлопцы, в армию едут! Почему стакан? Кто трезвые? Я - да, они - по слегка. Тарасов сменился. Я - грамулечку тока! Грамулечку, говорю, я ж при оружии. У машинистов? - был! - там  тоже в рамках всё...

...В деревнях, разбросанных по нашим лесам, приняты две дозы: стакан (двести граммов) и грамулечка. Грамулечка - это полстакана. Но сколько это получается в граммах - не всегда понятно.

При этом стаканами пьют одни конченные алкоголики. Мы (я и остальные) пьём только грамулечками. Пишется через одно «мэ». «Стакан» пишется через одно «нэ», но стаканами пить -  ни себя, ни людей не уважать.



***
В Брянске нас собрали больше трёх тысяч человек. Вернее, не человек, а призывников. В моё время считалось, что пацан должен обязательно отслужить в армии. Без этого никуда. Во-первых, партизанский край, «шумел сурово брянский лес» и всё такое. На девятое мая разборки партизан с полицаями доходили до драк.

- И вот, деточки, - рассказывал пионерам какой-нибудь дед, - собрались мы, народные, будем так говорить, мстители и пошли прочёсывать с немцами лес, потому что сволота эта, будем так говорить, враги народа, последних коров с хутора увели у мирных, будем так говорить, жителей...

- Сука! - тряся палкой, вырывался из толпы другой дед.  - Хто это тут, будем так говорить, мститель?! Ты ж самый полицай тогда был!

- И правильно! - огрызался первый выступающий. - А скотину с хутора уводить - это как? Сидят, главное, у себя по землянкам и колхозное добро жрут! А мы порядок обеспечивай! Скажи спасибо, я тебя не пристрелил тогда! Хорошо, немец не дал...



При таких раскладах не служить в армии было нельзя. Могла «постигнуть суровая кара советского закона, всеобщая ненависть и презрение трудящихся». Короче, люди б не поняли. И если на «суровую кару» еще было наплевать, то «презрение трудящихся» тому, кто не служил, было обеспечено на всю жизнь.

- Получается, их хлопца в армию не взяли, - озадачивался сосед. - А ён к моей дочке через забор лазил. Теперь во и не знаю, больной, наверное. Получается, детей не будет. Дочку попытать, что ли? Паразит! Получается, не стоѝт у его...

Вот только непонятно, почему для того, чтоб выяснить «стоѝт? - не стоѝт?» надо было два года торчать в армии, которой, вообще-то, от этого самого «стоѝт» только одни проблемы и сильный расход брома на душу населения. Может, Родине просто было надо, чтоб оно там «настаивалось» на случай войны? Хрен поймёшь эту Родину с её армией и презрением трудящихся!..



...Меж толпами призывников по плацу бродили офицеры, опиравшиеся на менее пьяных сержантов. В мутных глазах офицеров навек были впечатаны таёжные туманы и беспроглядная мгла северных гарнизонов. Два раза в день нас строили и офицеры начинали выбирать себе солдат. Мгла из глаз офицеров никуда не девалась, только густела к вечеру, как мгле и положено.

Когда первый раз прозвучали моя и Вовкина фамилия, я было задрал ногу, чтоб выйти из строя. Но Вовка, стоявший сзади, тут же меня ухватил за штаны.

- Ты куда?! - прошипел он. - Не видишь, это подводник! На хер нам надо три года под водой сидеть?! Мы ж не тритоны...

Я опустил ногу, а он, успокоившись, сказал:

- Дождёмся водителей, тогда выйдем. Какой подводный флот?! Пойдём в один полк, будем на грузовиках гонять. Стой спокойно, я скажу, когда надо...

Я кивнул. В детстве мы хотели стать космонавтами. Потом лётчиками. А сейчас явно шло к чему-то еще более простому. Лучшую из возможных при таком раскладе перспектив Вовка называл «на грузовиках гонять». Меня он уверял, что это - практически то же самое, что быть истребителями.



Четверо суток мы просидели в Брянске. За нами приезжали химики, танкисты, артиллеристы, моряки и железнодорожники. Заглядывали лётчики и шлялись ракетчики. Водительских эмблем ни на ком не было. Трое суток нас раз за разом вызывали, а на четвёртые взяли и вычеркнули из списков, как непонятно куда пропавших.

- Может, по рублю и в армию не пойдём? - предложил я.

- Ждать надо, - сказал Вовка.

- С твоим терпением надо было сразу к снайперам записываться, - заметил я.

К концу четвёртого дня два сержанта вывели на помост офицера-автомобилиста и прислонили его к микрофону. Офицер взял микрофон в рот и командирским голосом сказал слово «Ы-ы-ы!» После этого сержанты аккуратно сняли его с микрофона и сами огласили список.

- Идём! - толкнул меня Вовка. - Это они!
- Нас же не назвали, - на всякий случай предупредил я.
- И не назовут теперь. Идём, пока не вышли те, кого они тут назвали.

Сержантам мы сказали, что фамилии в списке перепутаны.

- Записывайте как надо! - сказал им Вовка. - А то сами пишете не пойми что, а людям разбирайся с вами потом...



Так я попал в водители, а не в танкисты и не в подводники. Хотя два каких-то матроса с Камчатки бродили ночами по спортивному залу, в котором мы спали. Они наливали нам портвейн и наперебой зазывали к себе.

- Подводная лодка - это ж романтика, - говорили матросы. - Это сплошные кругосветные путешествия. Знаете, где мы с Витькой были? - не поверите! В Тихом океане! На Гаваях! В Адриатике! На Канарах! На Карибах! А? Пойдёте?

- На чём были-то? - спрашивали мы.

- На подводной лодке, - говорили матросы, - на чём же еще!

- Наверх всплывали? - спрашивали мы.

- Один раз. Ночью в середине океана! - строго объясняли матросы. - Лодка секретная, чё вы хотите!

- Да пошли вы на хер с такой кругосветкой! - говорили мы, но портвейн пили.

Пили в меру - грамулечками, так что для очередной кругосветки матросам удалось наловить только тех, кто пил стаканами. Сами же подводные романтики лили в себя «Три Топора» и «Кавказ» прямо из горла и никакой меры в том не чуяли. Ослабли в своих кругосветках.

Когда ж они поволокли к воротам сборного пункта десятерых ненормальных, которые, в свою очередь, несли их офицера и - отдельно - его фуражку, остальные три тысячи человек вздохнули свободнее.



***
...Сержанты-автомобилисты спросили, есть ли у нас водительский стаж.

- Есть, - сказал Вовка, - пиши: я две недели ездил на ГАЗ-51.

Сержант записал.

- А ты? - спросил он у меня.

«Глянь! Даже не проверяют ничего!», - удивился я, а вслух сказал:

- Полтора года междугородних перевозок. Зил-130, потом Камаз, - и, подумав, добавил: - с прицепом...

Прицеп сделал своё дело. Когда нас привезли в Минск и мы привычно взялись за свои грамулечки, меня выцепил какой-то майор и тихо спросил:

- «Волгу» водить умеешь?
- «Волга» что - вертолёт, что ли? - нагло ответил я вопросом на вопрос.

Майор кивнул и так же тихо сказал:

- Стой здесь. Заберу твои документы, потом тебя. Пойдёшь в штаб округа. Генерала возить.

И исчез.

- Чё ему надо? - спросил Вовка.
- В штаб округа забирает, - сообщил я, - говорит, генерала возить буду.
- Не вздумай выходить, - предупредил Вовка, - пошёл он со своим генералом! Нам в один полк надо, на грузовиках гонять.

Я привычно спрятался. Через полдня пришел другой майор и опять спросил про «Волгу».

- Много вас тут, - сказал я майору и повторил на всякий случай, - много. А я один... В штаб округа, что ли, опять?

Майор посмотрел на меня с интересом:

- Штаб шестой гродненской армии. Генерала возить. Не уходи никуда, я - за документами.

Я опять не вышел. А к вечеру меня разыскал какой-то капитан.

- «Волга»? - спросил я уже привычно. - В штаб, поди?
- Вообще-то, «уазик», - удивился капитан. - И не штаб, а комендатура.

На этот раз я отказался слушать песню про «в полку на грузовиках гонять».

- Ставки падают, - сказал я Вовке. - То майоры были, а то капитан. То «Волги», а то «уазик». Я так досижусь до того, что мне и велосипед не дадут. Или вообще из армии выгонят. Скажут - привередливый попался.

- Ладно, - согласился Володька, вытаскивая бутылку. - Давай тогда по грамулечке и попрощаемся.



Той же ночью мы встретились на виадуке в Бресте: меня вели в комендатуру, а его - в знаменитую крепость. Вовке дали ГАЗ-66. Мне - ГАЗ-69, «Волгу» М-21, «Волгу» М-24 и, до кучи, еще мотоцикл с пулемётом. «О то ж!» - сказал я сам себе, опасливо цапая пулемёт.

Армия обладает одной замечательной особенностью. Пока ты там, кажется, что вокруг тебя нет ничего интересного, всё уныло и вся жизнь определена до минуты. Один мой знакомец, отслужив какое-то время, прислал письмо: «Я тут решил вести дневник. Три дня вёл, потом написал на месяц вперёд, теперь сижу и удивляюсь своей прозорливости».

Но когда к тебе приходит твой светлый дембель, выясняется, что за два года было столько интересного и разнообразного, что непонятно, почему ты этому не радовался в своё время. Удивительное место армия! Совсем гиблое...

...Два года мы с Вовкой служили в разных местах одного гарнизона, иногда встречаясь в гарнизонных караулах за тайной грамулечкой. И вот теперь встретились за нею опять. Я сел за руль «Москвича» и мы поехали на речку. Свой рюкзак я кинул в багажник.



***
На большой поляне у речки стояли палатки, горели костры, а в центре грудились трёхлитровые банки с самогоном и огурцами, валялись помидоры, пучки зеленого лука, снова банки с самогоном, хлеб, колбаса, бутылки с самогоном, селёдка, сыр, большая фляга с самогоном, стаканы с самогоном и сиротливая бутылка водки. То есть, всё то, что в обиходе называется словом «шашлык». Шурпу, кстати, мы делаем примерно из тех же ингредиентов. Пельмени - тоже.

Недалеко от палаток, возле обрыва, стояли машины. У костров суетились люди, периодически отходившие к самогону и снова возвращавшиеся к кострам. Мы выпили несколько раз по грамулечке за знакомство. Несколько - потому, что я не сразу всех запомнил, да и вообще «несколько» - это по-любому лучше, чем «один раз».



- Пока при памяти, - сказал Вовка, - покажи билет.

Я показал.

- Пока при памяти, - сказал Вовка, - сам тоже запомни: надо его поменять на два часа ночи.

- Поздравляю с днем рождения, - сказал я, - и с Первым Мая тоже.

- Правильно! - кивнул Вовка. - Спасибо, что помнишь. Международный день. Пока при памяти, пойдём по грамулечке? И, кстати, надо кого-то послать за билетом и еще всем сказать, что поезд в два часа, а то я себя знаю...

Какой-то хлопец сел за руль, на ходу допивая очередную грамулечку и уехал через лес на вокзал. А мы пошли наливать и закусывать шашлык.

Хлопец вернулся через час с ментами.

- Этот, - сказал он, показывая на меня.
- Документы! - потребовали менты.

Я показал.

- Этот! - удовлетворенно сказали менты, сверив данные. - Ну, давай по грамулечке за твой отъезд. Если что - мы потом на вокзале будем. Заходи, у нас там в дежурке есть ещё...

- Ну, что на вокзале? - спросил Вовка у хлопца.
- Да нормально всё, - ответил хлопец, - Люся ходит, а так - тихо. В кассе выпивают.

В час ночи Вовка сказал:

- Пора! Ты, пока при памяти, скажи мужикам «пока», а я пойду машину разверну.



***
...Спелая луна висела над лесом. Яркие лунные дорожки пересекали речку Нерусса. По ним можно было ходить туда и обратно, что некоторые и пытались сделать. Волки на том берегу пели песню про Владимирский Централ. Люди на этом берегу нестройно подпевали, не обращая внимания на сову, которая, кудахча, ногами пинала к кустам помидор.

Неподалеку в темноте взревел двигатель и почти сразу же вслед за этим раздался громкий всплеск воды и двигатель, булькнув, умолк. Волки разом бросили петь. Сова с сожалением оставила свой помидор и пешком направилась к берегу.

На обрыве лежало бревно. На бревне сидел Вовка. Мокрый. Я знал, что такие мокрые вовки добываются непосредственно из рек и озёр.

- Поехали? - спросил я.
- Поехали, - согласился он.
- А машина где?
- Нету машины, - сказал Вовка.



Мы с совой оглянулись. «Ух!» - сказала сова. «Москвича» действительно не было. Вовка встал, вылил из карманов воду и снова сел на бревно. Я подошел к обрыву. Из глубины на меня жалостно смотрели две желтых фары.

- Хозяин! - позвали фары.
- Вовка! - повернулся я. - Они ещё это...

Вовка махнул рукой. Щуки в лучах света начали подтягиваться на общую панихиду, перекусывая по пути, чем бог послал. Фары, всё поняв, несколько раз печально мигнули и погасли.

Сова вернулась к помидору. Волки ушли на заготовки зайцев.

- Хоть раз в жизни день рожденья как человек отметил, - неожиданно сказал Вовка.

- А машина? - спросил я, понимая, что в багажнике остались мои вещи.

- Не бери в голову, - сказал Вовка, - завтра достанем. Давай, пока при памяти, по грамулечке и хлопцы нас отвезут до хаты.



...В жизни не помню другого такого начала мая! - косой снег с дождём, ветер срывает крыши, а мы с Вовкой сидим за столом у него дома, со страхом глядя за окно и понимая, что нам сегодня надо достать со дна речки машину. Потому, что иначе, как правильно заметил Вовка, «она вся мокрая будет».

- По грамулечке и поедем мужиков собирать, - сказал Вовка, кладя телефонную трубку на рычаг. - Я договорился. Хочешь, вместе на «Днепре» моём поедем, хочешь - я  на «Днепре», а ты на «ЧеЗете». Не разучился на мотоцикле еще?

- Не разучился, - ответил я, - но пускай «ЧеЗет» лучше в гараже стоит. Оно мне надо по такой погоде?

- Тогда еще разок за Паску и поехали, шоб засветло управиться, - предложил Вовка, разливая.

В тот год Пасха (по-нашему, по-местному - Паска) пришлась на самый конец апреля. Потом само собой наступило 1 мая. Обычно хоть какой-то перерыв бывает, а тут получалось, что самогонные аппараты даже никто не выключал. Смысла не было.



Мы выпили и поехали на «тот край» за краном. Крановщик, держась за сердце, лежал у себя в хате, бессильно повторяя одно и то же:

- О то ж я глумной! Ну, оно мене надо ж было так пить?! Шо ж за идиотство-то! Да шоб эту водку уже черти побрали!

Слушая его слова, по хате с весёлым оскалом носилась бабка, разгребавшая остатки двухдневного праздника.

- Так табе и надо, ирода кусок! - удовлетворенно гавкала она в сторону страдальца. - Вот подохнешь со своей водки, нихто об тебе и не поплачет! А я - дак и обрадуюсь даже...

- Не нуди! - крикнул крановщик. - И так помираю через эту Паску, хто её токо выдумал, падлу!

- Христос Воскрес! - сказали мы с Вовкой, вытирая у порога ноги.

Крановщик с бабкой разом замолкли и уставились на нас.

- Дак это.., - сказала наконец бабка, - здоровьте, хлопцы! Садитеся пока, я щас соберу быстро...

Она вернула на стол самогон, который только что убрала оттуда, и начала расставлять миски с холодцом, салом и солёными огурцами.

- Иди уже выпей с хлопцами грамулечку! - крикнула она крановщику. - Шоб руки за рулём не дёргались! Как лекарство иди выпей...

Мы сели за стол и разлили лекарство по стаканам.

- По грамулечке, Володь, - сказал крановщик. - А то шо-то в себя никак не приду...

Через двадцать минут и четыре подхода к грамулечке он, наконец, превратился в самого в себя - весёлого и радостного, а Вовка встал из-за стола:

- Мы до Петьки, а ты тогда давай заводи и подъезжай.



Водитель грузовика «Урал-375» Петька сидел у себя в кабине и грыз огурец. На сиденье рядом с ним валялся похоронный венок.

- Кинь его в кузов и садись на его место, - сказал мне Петька.

- А чё ты его возишь? - спросил я.

- Дак мне ж, вроде, как на похороны надо было, - объяснил Петька, - а тут Вовчик позвонил, я и отказался. Нехай без меня хоронют. Надо Вовчику помогти.

- Что за похороны? - спросил я, забираясь на место венка.

- Да это... Тоже, знаешь, глупяки какие-то, честное слово! - взялись под Паску кабана смолить. А лампа у их самодельная. Короче, пыхнуло, сгорел кабан, хата и четыре человека людей. Во так во! Будешь грамулечку?

Он открыл бардачок и выволок оттуда бутылку со стаканом. Мы выпили.

- Хорошая, - крякнул Петька, отряхивая стакан. - Тёща у меня вообще золотые руки. Там шо-то лимон, трава какая-то, кора дубовая... Говорю ж, золотая женщина, если б не башка её дурная да характер проклятый. Сука, еле нашел, где прятала. Понемногу отливаю, а то заметит. А как хозяйка - очень прямо, знаешь, радуюсь. Нá тебе огурец. Тоже она солила. Если б вот не хозяйка, удавил бы прямо...



Вовка снаружи открыл дверь кабины и озабоченно спросил:

- Аквалангиста не было?

Я было подумал, что ослышался.

- Нет ещё! Обещался придти, - ответил Петька, - сказал, ласты ищет.

Я подумал, что на этот раз я точно ослышался.

- Ну давай тогда сначала твоей, потом моей, - предложил Вовка, забираясь к нам и выкладывая бутылку на сиденье. - Чего она там мне завернула, я и не глядел еще?... Сало... огурчик... Яйца будете? Лук... Соль забыла, поди? Глянь, точно забыла! Вот хоть что ты с ей делай, а мозгов не прибавишь.

- Соль есть, - Петька выволок из бардачка коробок с солью и уже початую нами бутылку.

Он повернулся ко мне:

- Держи, я налью.

Мы опять по очереди выпили и Петька опять отряхнул стакан.

- Твоя крепче, - сказал Петька. - На калгане твоя?
- Обе хорошие, - покладисто отозвался Вовка. - Моя на золотом корне.
- Я ж чувствую - полезная, - сказал Петька, грызя лук.

В дверь постучали. Я посмотрел в стекло и решил, что теперь окончательно допился: в луже возле машины стоял аквалангист и дружелюбно моргал на меня через маску.



Сознайтесь, вы когда-нибудь видели живого аквалангиста? Настоящего: в гидрокостюме, с баллонами за спиной, в этой  их стрёмной жилетке, куда они распихивают свои свинцовые чушки и другую непонятные надводному обывателю фигню? В настоящей маске и с загубником, в ластах и с подводным ружьем в руке? Ведь точно видели! Сто процентов, он вам где-то попадался.

Но видели ли вы его так, как видел его я: в луже, возле грузовика, в снег с дождём, стоящим под берёзкой, с куском колбасы в руке? Доводилось ли вам видеть, как следы от ласт,  отпечатавшись в грязи, уходят за ржавый трактор и потом окончательно теряются за ларьком с надписью «Пиво и Шиномонтаж»?

Не будь самого аквалангиста, никто бы при взгляде на эти следы не удержал бы меня от мысли, что это моя личная жаба приходила за мною, наследила и смылась.

Но, в отличие от меня, Вовка аквалангисту не удивился, а обрадовался.

- А, пришёл? Молодец! - сказал ему Вовка.

- Космонавт не придёт? - на всякий случай спросил я, но Вовка уже выпрыгнул из кабины.

Я вылез за ним.

- Холод собачий какой! - пожаловался аквалангист, по-гриппозному хлюпая обглоданным загубником. - Давайте мы, хлопцы, это... по грамулечке для разгона, не?

Он повернулся и я увидел, что меж двух баллонов с воздухом у него резинкой была закреплена на спине бутыль с самогоном.

- Сымайте её, - сказал аквалангист. - Засовывать я научился, а доставать, сука, неудобно.

Мы выпили, он повернулся, опять сунул бутылку за спину, поднял маску, откусил колбасу и снова опустил маску на лицо.

- Лезь в кабину, - сказал Вовка, - помёрзнешь.
- Не, я в кузов, - жуя под маской колбасу, сказал аквалангист.
- Дак дождь же в морду!
- Дак а я в маске, - сказал аквалангист и полез в кузов, скребя ластами по борту грузовика.



Первый раз в жизни я видел аквалангиста-бомжа. Гидрокостюм на нём был драный и свисал клочьями. Воздушные трубки были обмотаны синей изолентой, а маска - треснувшая.

Ласты, понятно, были грязными и он их обтёр об колесо «Урала», как обтирают сапоги о вбитую у порога скобу. Но всё равно ласты оставили на борту грузовика свои странные жабьи следы.  «Кикимора, а не аквалангист, - подумалось мне, - таким в болоте самое место».

- Воздух он набивать ездит в Брянск, - объяснял Володька, - только у него там что-то травит и если два дня не нырять, надо обратно в Брянск ехать. А тут холодина такая, куда ты нырнёшь! Хорошо ещё мы машину утопили, так ему хоть повод воздух использовать. Праздник, считай, у человека.

За нашими спинами, в кузове, даже сквозь шум «ураловского» двигателя был слышен дробный стук. Я обернулся и посмотрел в заднее окошко. Аквалангист сидел на борту, вцепившись в него синими руками.

Ветер, гулявший по кузову, топотал ластами по настилу так, будто это игрушечному зайцу поменяли Energizer. Ветер и ветки лупили аквалангиста по маске. Ему было по фигу. Перед ним валялось подводное ружьё с торчащей из него стрелой.

- А ружьё зачем? - спросил я. - Рыбу бьёт?

- Не! - ответил Володька. - Какая рыба! Для такого ружья рыба крупная должна быть, а у нас одни караси.

- Говорят, он с того ружья лося один раз убил... - обмолвился Петька.

- Да ладно тебе, - лося! - отмахнулся Вовка. - В ластах лося не догонишь.

- Ну да, - пробормотал я. - Лось, поди, от разрыва сердца умер. Если б я аквалангиста в лесу встретил, то и я б на месте подох, не то что лось.

- Да хорош уже! - прервал нас Петька. - Володь, дотянись до бардачка, давайте по грамулечке, пока при памяти...



...Грузовик и кран остановились у обрыва. Мутная, не до конца просветлевшая после паводков Нерусса несла воду через затопленные коряги и прибрежные кусты.

- Ничего не понимаю, - удивился Володька, глядя с обрыва в воду. - Вот тут же упал! Куда она делась-то?

«Москвича» действительно не было видно.

- Надо лезть! - решительно сказал аквалангист. - Петь! Привязывай меня к фаркопу! Володь, давай по грамулечке: у меня в этом году первое погружение.

Мы выпили, Петька привязал аквалангиста веревкой к грузовику и тот полез в воду.

- Ружьё оставь! - сказал Володька. - Там лосей нету!

Из леса вышел какой-то дед и направился к нам. Петька держал верёвку. По речке пошли пузыри.  Вовка пытался вынуть руку из трехлитровой банки с огурцами. Рука не вынималась.

- Разбей об колесо! - посоветовал Петька.
- Огурцов жалко, - сказал Вовка, продолжая стряхивать с руки банку.

- Здоровте, хлопцы! - сказал подошедший дед, пожимая нам руки. Вовкину руку он пожал чуть выше банки. - Шо вы тут шукаете?

- Машину утопили, - признались мы.
- Давно?
- Вчера.
- А упала где?
- А во тут во прямо.

- Ну, ладно, - спокойно сказал дед и уселся на бревно. - Нема её тама, шоб вы знали.



Из речки выполз аквалангист.

- Яма - восемь метров оказалась, - сказал он, снимая маску. - А машины там нема.

Мы повернулись к деду.

- Я и кажу, нема, - повторил дед. - Снесло.
- А где она? - спросил Вовка, оставив банку в покое.
- Грамулечку нальёшь? - прищурился дед.
- Петь, наливай! - сказал Вовка.

Мы выпили и дед попробовал снять с Вовкиной руки банку.

- Огурец выпусти, - посоветовал он.

Володька послушно разжал руку, огурец плюхнулся в рассол и банка слезла с руки. Дед наколол огурец на веточку и выволок его из банки.

- С огурцом никогда не сымай, - заметил он. - Всегда без огурца именно...
- Батя, а машина-то где?

Дед встал на обрыв и минуты три изучал речку, грызя помятый Володькой огурец.

- Тама! - наконец протянул он руку к тому берегу.
- С откудова она там? - удивились мы.

- Речка такая, - пожал плечами дед. - Я на ейных берегах всю жизнь прожил.

- Значит, пока при памяти и пока воздух не кончился, надо быстро выпить и опять лезть, - сказал аквалангист, а Петька снова по разу налил всем, включая деда.



Дед Потап, как он сам сказал, прожил на Неруссе всю жизнь. Уезжал он из дома, по его же словам, только один раз - в сорок втором.

Поездка была долгой, но не сильно далёкой. За что-то обидевшись на немцев, Потап переехал Неруссу, выкопал на том берегу землянку и прожил в ней целый год, пока в сентябре сорок третьего не вернулись наши.

- Партизанил? - спросил я.

- Можно сказать и так, - кивнул дед. - То кабана подстрелю, то корову чью-нибудь, то гусю шею сверну. Рыбу гранатами ловил. Хорошо жил. Медаль во недавно дали. В военкомате сказали, - как народному мстителю. Я ж тут многим тогда отомстил. Грех жаловаться. Нальешь еще?

...Из трёх разных омутов мы вытащили отдельно «Москвич», отдельно - запасное колесо, и еще отдельно - мой рюкзак с  культурным набором сельского интеллигента.

Все точки указал дед Потап, каждый раз настраивая глаз грамулечкой и огурцом. Паспорт, лежавший в рюкзаке, речку выдержал. Салу с вареньем и самогону тоже ничего не сделалось. Пропала только фотокамера. А из военного билета смыло присягу. Начисто. Как и не было её там.



***
Вечером, перед тем как отправлять меня на вокзал, Вовка сказал:

- А вот теперь, чувствую, имеем право не по грамулечке выпить, а по стакану. Что скажешь?

- Такой день! - согласился я.

- Тем более, день рожденья-то у меня еще два дня продолжаться будет, - привел Вовка дополнительный аргумент.

- Главное, к вагону меня прислоните, - попросил я, - а дальше сам уже как-нибудь...

- Лучше проводнику отдадим, - сказал Вовка, - не переживай, я так часто в Москву что-нибудь передаю.

***
Луна светила над станцией. С неба в громкоговоритель что-то гавкали. Что именно, я не понимал. Я и трезвый-то никогда не понимаю, что они друг другу говорят, но от этого сразу начинают гудеть и двигаться тепловозы.

Я стоял, держась за столб.

- Да отпусти ты его, - говорил мне Володька. - Неудобно. Люди скажут, что мы меры не знаем. Некрасиво.

Из темноты выплыла бесформенная неуверенная фигура с сумками.

- Уезжаешь, Люся? - спросил я.
- Билет мне прислал, - сказал Люся, показывая на сумки.
- Ну, дай вам бог... - привычно кивнул я.



***

Прошло много лет. Много чего случилось. Вовка, например, перестал ездить на «Москвичах». Теперь он ездит на «Лексусах» потому, что они никуда не падают. Он развелся с той женой и женился на этой. Эта лучше. Лично мне она родила крестника. Поэтому Вовка теперь мне - кум. Ну, и я ему кум получаюсь. И крестник, пока не выучил слово «крёстный», тоже звал меня словом «кум». Так короче и «рэ» говорить не надо.

В общем, всё как надо. Вот только Люся, кажется, померла. Не видно её чего-то на станции. Оно, правда, и возраст уже тоже, но всё равно жалко. Так и не уехала она к лейтенанту.

А дед Потап жив. Ругается. Говорит: «Не мои б годы, я б с такой властью опять бы партизанить взялся. Тут еще много кому отомстить можно. Немцев на них нема!»

Такие дела у нас. Главное, я смотрю, вроде, опять Первое Мая надвигается, так что надо будет снова выпить пару грамулечек за Вовкин день рождения. Стаканами мы с ним не пьём. Мы и тогда стаканами редко пили. Стаканами - это ни себя, ни людей не уважать. А грамулечку можно. Ключи все куда-нибудь попрятать и можно. Это я прям первого числа с утра обязательно...

Previous post Next post
Up